— Слышал? — за спиной кто‑то торопливо шепнул. — В лесу снова видели демонический огонь.
— Да бред это, — отмахнулся другой. — Просто костры охотников.
В зале было тесно и чуть душно. Воздух пах смесью воска от десятков свечей и сырости от мокрых плащей. Люди сдвигались, пытаясь устроиться, но все взгляды уже тянуло к возвышению.
Когда появился ректор, тишина упала мгновенно, как если бы кто‑то отрезал её острым ножом. Высокий, статный, он прошёл взглядом по залу — и у меня возникло чувство, что этот взгляд задерживается на каждом из нас, будто проверяет, кто готов слушать, а кто — прятать глаза.
— С этого дня, — начал он, и в его голосе звучала сталь под ровной оболочкой, — студентам запрещено покидать территорию Академии в ночное время.
Над толпой прошёл глухой вздох, кто‑то тихо цокнул языком. Ректор продолжил, и каждое слово будто тяжело опускалось на плечи:
— Ворота будут закрываться с наступлением сумерек. По возможности воздерживайтесь от прогулок в город в одиночку.
— Это что, уже комендантский час? — тихо выдохнул кто‑то справа.
Он поднял ладонь — мгновенно стихло даже шуршание одежды.
— Как вы уже слышали, в последнее время участились случаи появления демонов возле наших стен. Охрана усилена, и здесь, в Академии, вы в полной безопасности.
— Видимо, дела совсем плохи, — вполголоса сказал Калин, склонившись ко мне. — Иначе бы так не перекрывали выход в город.
В дальнем ряду робко поднялась рука.
— Простите… А бал?.. Праздничный бал состоится?
Лёгкая улыбка коснулась губ ректора — едва, но достаточно, чтобы напряжение дрогнуло.
— Да. Бал пройдёт, как и задумано. Мы не позволим страху лишить нас радости.
По залу прокатился облегчённый смешок, несколько вздохов — кто‑то тихо сказал «слава богам», и даже плечи рядом со мной распрямились.
Но под этим кратким облегчением я чувствовала — тревога осталась, просто спряталась вглубь, как тлеющий уголёк. Пока студенты, шумно переговариваясь, расходились по коридорам, я уловила обрывки:
— Думаешь, это надолго?..
— Если патрули уже удвоили… значит, ждут чего‑то.
***
Мы неторопливо шли к общежитию по дорожке, хрустящей от утреннего инея, будто весь мир был укутан в тонкое кружево зимы. Воздух был свежим, прозрачным, в нём витал запах хвои и снега. Фонари отбрасывали на землю золотистые пятна света, и в этом тёплом свете было что‑то по‑домашнему тихое, словно зима сама решила согреть нас.
Уже у входа я остановилась.
— Идите, я ещё немного пройдусь.
Крис задержала на мне внимательный взгляд — в нём было немое «будь осторожна» — но промолчала. Через пару секунд их силуэты растворились в тепле вестибюля.
Я свернула в узкую аллею, где тёмные ветви тянулись к небу, будто хотели разорвать тонкую пелену облаков. Под ногами хрустел снег, а свет фонарей ложился на него золотыми кругами, делая вечер похожим на длинный, вязкий сон.
— Опаздываешь к отбою, — раздалось за спиной, и голос я узнала сразу.
Я обернулась — Кассиан. На его плечах тёмный плащ, припорошённый снежной пылью, а в полумраке фонаря его глаза казались ещё глубже.
— Хотела остаться наедине с этим вечером… — тихо выдохнула я, и губы сами дрогнули в едва заметной улыбке.
Он сделал шаг, ещё один — и это «ближе» оказалось почти касанием. Морозный воздух, колкий и сухой, вдруг потерял свою силу, будто между нами разгорелся тихий, невидимый огонь. На миг весь мир сжался до этого маленького пространства, где слышно, как бьются сердца.
Мы молчали, и тишина была такой густой, что в ней можно было уловить лёгкий звук — как снежинка касается ветки. И в этой безмятежности я чувствовала, как невидимая нить тянется от меня к нему и натягивается всё сильнее.
— В такие вечера всё вокруг будто замирает… и в этой тишине я особенно рад, что ты рядом.
Он протянул руку, и тёплые пальцы осторожно коснулись моих — словно боялся спугнуть. Но в этом робком касании была такая надёжность, что мне захотелось крепче сжать его ладонь. Она была тёплой, живой, почти обжигающей на фоне ледяного воздуха — как якорь, за который цепляешься в бурю.
— Со мной ты в безопасности, — слова прозвучали почти у самого уха, дыхание коснулось кожи, и по телу тут же прокатилась дрожь, острым током пробежавшая от шеи к пальцам. Это было не про холод. Это было про то, что он сказал, как сказал, и как в этот момент всё остальное перестало существовать.
Мы стояли, не двигаясь, словно любое слово могло спугнуть хрупкое равновесие этого мгновения. Тишина сгущалась, уплотнялась, ложилась на плечи тёплым и одновременно тяжёлым покрывалом. Даже снег, кружась, опускался медленнее, как будто и он слушал.