Бой затихал, но до меня звуки доходили уже сквозь толщу воды. Кассиан опустился на колени, его руки осторожно подняли меня, пряча от ветра под тёплым плащом. Я слышала его сердце, бьющееся близко, так близко, что оно заглушало всё вокруг.
Горячие, неровные потоки крови стекали к моим пальцам, и с каждым ударом сердца я чувствовала, как вместе с ними уходит сила. В поле зрения оставалось только его лицо — без привычной холодной сдержанности, наполненное острым, почти отчаянным беспокойством, будто весь мир в этот миг сузился для него до меня одной.
И этот взгляд — последний ясный штрих перед тем, как тьма сомкнулась, — я забрала с собой в небытие.
***
А где‑то в это же время, далеко отсюда — глубоко в сердце древних земель, скрытый от глаз смертных, возвышался дворец Императора Демонов. Каменные своды его тронного зала дышали магией, а воздух был густым от силы, которую несли стены, веками напитанные тьмой.
— Как всё прошло? — голос Императора был низким, ровным, но в нём звучала та самая угроза, что не нуждается в крике.
Перед ним склонился советник, фигура в чёрном, с глазами, в которых отражались пламя факелов.
— Всё идёт согласно плану, ваше величество. Вместе с кровью в неё проникнет часть вашей магии. Это приблизит её к пробуждению… скрытой силы.
Император медленно поднялся с трона. Тень от его плаща легла на мрамор, как живое существо.
— Наследница… — произнёс он, будто пробуя слово на вкус. — Отлично. Осталось ещё совсем немного подождать.
Он подошёл к окну, откуда открывался вид на безмолвные горы, и в его взгляде не было сомнений — только ожидание. Тихое, древнее, опасное.
Лазарет
Фрагмент от лица Кассиана Люмьеррейн
Почти каждую ночь я оставался в лазарете. Иногда засыпал прямо в кресле у её изголовья, уронив голову на грудь, и просыпался лишь тогда, когда чувствовал, как её пальцы, зажатые в моих ладонях, становятся слишком холодными. В такие моменты я накрывал их своими руками — тёплыми, крепкими — и будто пытался силой воли, теплом кожи, дыханием вытянуть её обратно, вырвать из того холодного, вязкого сна, в который она ушла.
Время перестало иметь смысл. Утро, день, вечер — всё слилось в одно бесконечное, тягучее ожидание. Я ел на автомате, говорил с учениками ровно то, что требовалось, но мысли неизменно возвращались в эту комнату, к белоснежным простыням и её неподвижному силуэту.
Иногда мне казалось, что я чувствую её дыхание даже на расстоянии — как тончайшую, невидимую нить, соединяющую нас, — и боялся, что, если отвлекусь хоть на миг, она оборвётся.
Сегодня я снова сидел на краю её койки. Её кожа — слишком бледная, дыхание — ровное, тихое, едва уловимое. Каждый вдох я считал, как сокровище, как редчайший трофей, который нельзя потерять. Порой её пальцы слегка вздрагивали — и моё сердце замирало, вцепляясь в эти крошечные знаки жизни.
Иногда — она шевелилась сильнее, но это были не проблески пробуждения, а движения сна, где таилось что‑то тёмное. Она тихо стонала, брови хмурились, дыхание сбивалось. И вдруг — пронзительный, отчаянный крик: «Оставьте меня!» — будто она отталкивала кого‑то невидимого.
В такие мгновения я не выдерживал: осторожно, но крепко обнимал её, притягивал к себе, прижимал к груди, пока дрожь не отпускала, пока не возвращалось ровное, хрупкое дыхание. Я шептал, что она в безопасности, что я здесь, рядом. И, может, она не слышала, но я всё равно говорил.
***
Дверь лазарета приоткрылась, впуская полоску мягкого света. Вошла Крис. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными, но я сразу заметил — она идёт медленнее, чем обычно, будто боится нарушить хрупкое равновесие этой тишины. В её движениях была привычная собранность, но глаза… глаза выдавали всё. В них жила тревога, которую она даже не пыталась спрятать.
— Братик… как она? — спросила тихо, останавливаясь у моей спины.
Я провёл большим пальцем по её — её, лежащей передо мной — холодной коже, будто боялся отпустить даже на миг, и ответил глухо:
— Без изменений.
Крис присела рядом, коснулась края одеяла.
— Мы за неё переживаем, — сказала почти шёпотом, но в этом слышалось куда больше, чем просто беспокойство.
Я кивнул, не поднимая глаз. Я видел это — в её взгляде, в молчании тех, кто ждал за дверью. Но сильнее всего я ощущал это в себе. Две недели, прожитые в тревоге, сжались в один‑единственный страх — потерять.
Я крепче сжал её ладонь, будто пытаясь передать не только тепло, но и собственную решимость.
— Не кори себя, — тихо произнесла Крис, заметив, как напряглись мои пальцы. — Ты сделал всё, что мог.