Я кивнула — слишком быстро и неубедительно. Схватив кружку, попыталась сделать глоток, но рука дрожала. Чтобы сбросить этот липкий страх, я резко встала:
— Пойду… налью ещё чаю.
Но успела сделать только шаг — и пол ушёл из‑под ног. Столовая вокруг растворилась в белесом тумане, голоса растянулись в вязкий, гулкий шум. Боль в груди вспыхнула внезапно — острая, холодная, расползающаяся от сердца, будто в грудную клетку вонзили ледяной клинок. Я на миг решила, что она действительно разорвёт меня изнутри. Пальцы сами вцепились в край стола, но сил удержаться не осталось.
— Лия! — резкий, твёрдый голос Кассиана прорезал этот гул. Почти сразу я ощутила, как меня подхватили сильные руки, легко и уверенно прижимая к себе, не давая рухнуть.
Где‑то рядом Дариус отодвинул стул с глухим скрежетом и выругался:
— Что с ней?!
— Больно… — выдохнула я, едва слышно, и почти скрутилась, прижимая ладонь к груди, в то место, где боль пульсировала ледяными толчками. Лоб уткнулся в плечо Кассиана, дыхание сбилось в прерывистые, мелкие вдохи.
— Лия, дыши ровно. Смотри на меня, — его голос стал мягче, но держал ту же властную интонацию, что не позволяла спорить. Тёплые пальцы легли поверх моей руки, сжимающей грудь, как будто он пытался забрать часть этой боли на себя. — Вот так… медленно…
— Я… не могу… — выдох сорвался на хрип.
— Можешь, — тихо, но твёрдо.
Сквозь пелену, словно сотканную из снега и шума, доносились обрывки голоса Крис — тихие, дрожащие, будто сказанные в полусне. Её слова тонули в ватной глуши, и от этого тревога в них ощущалась ещё сильнее. Кассиан рывком развернулся, крепче прижав меня к себе, и быстрым, решительным шагом понёс к выходу.
В спину ударил шум и растерянные голоса, но дверь столовой захлопнулась.
***
Коридор тянулся, как бесконечная лента, растворяясь в полутьме, и каждый шаг Кассиана отдавался тихим, глухим эхом, будто где‑то глубоко под нами. Ритм его движений — шаг, вдох, шаг — постепенно выталкивал меня из липкой трясины полуобморока. Тепло, идущее от его тела, пробивало остатки холода, который до этого вцепился в меня стальными когтями. Вместе с этим теплом пришло странное, почти забытое чувство — что, пока он несёт меня, нет ни теней, ни шёпота в темноте, которые осмелились бы приблизиться.
— Не делай вид, что в порядке, — произнёс он тихо, даже не глянув вниз, и в этом низком, чуть хрипловатом голосе проскользнула сдержанная злость — не на меня, а на мою упрямую привычку запирать правду внутри. — Я слышу, как ты дышишь.
— Ты… преувеличиваешь… — попыталась улыбнуться я, но даже по звуку своего голоса поняла: вышло тускло и натянуто.
— Нет, — отрезал он коротко, и в этом односложном слове было столько твёрдости, что я невольно умолкла. — Я вижу. И я не оставлю тебя одну, пока не пойму, что происходит.
Мы свернули за поворот, и я вдруг поняла: этот путь не вёл к лазарету. Свет стал мягче, золотисто‑тёплый, тишина — гуще, почти вязкой; шаги Кассиана звучали теперь тише, а очертания вокруг — роднее, чем я ожидала. Где‑то глубоко внутри что‑то щёлкнуло: он несёт меня в свои покои.
***
Ключ тихо повернулся в замке, дверь приоткрылась.
Кассиан вошёл первым, плечом придерживая тяжёлое полотно, и мягким движением толкнул его ногой, закрывая за нами. Полумрак встретил нас теплом камина, сухим ароматом трав и тонким привкусом дыма в воздухе. Его шаги по ковру почти утонули в звуке потрескивающих поленьев. Он подошёл к широкой кровати и, чуть наклонившись, опустил меня на край с такой осторожностью, словно держал в руках тончайший, бесценный хрусталь.
— Ложись, — сказал он негромко, но так, что сама интонация не оставила места возражениям.
— Кассиан… — начала я, но он перебил:
— Не спорь.
Он выпрямился, и в его взгляде было больше тревоги, чем строгости:
— Как ты себя чувствуешь сейчас?
— Уже всё нормально, — постаралась я ответить ровно, но сама услышала лёгкую дрожь в голосе.
Кассиан, не отводя взгляда сел рядом, так близко, что я почувствовала едва заметное тепло от его плеча. Его колени были повернуты ко мне, и он слегка наклонился вперёд:
— Расскажи, что произошло.
Я глубоко вдохнула, пытаясь найти слова:
— Сначала… была просто тревога. А потом… — я коснулась груди, — началась резкая боль, будто что‑то сжимало сердце изнутри. Я не могла понять, это сон или я наяву.
Он выдохнул медленно, почти беззвучно, и в этом выдохе чувствовалась едва удерживаемая ярость — не ко мне, а к самой боли, к неизвестности.