— Приветствую, Ваше Величество, — сказал он, склоняясь к отцу, и, выпрямившись, чётко произнёс:
— Кассиан Люмьеррейн, наследный принц Светлого Королевства.
Шёпот прокатился по залу, как ветер по траве.
Мать на полшага вышла вперёд, отец поднялся. Их движения были чуть быстрее, чем этого требовал этикет. Они хотели обнять меня — рефлекс, поздний, неловкий, такой знакомый. Я, не думая, отступила и прижалась к плечу Кассиана. Его пальцы снова нашли мои. Этот простой жест стал слишком громким в тишине церемонии — вызовом, который я не собиралась скрывать.
— Мы хотели бы с вами поговорить, — первым нарушил правила гостеприимства Кассиан, и ни один придворный не посмел счесть это дерзостью: титул всегда надёжный щит. Голос его был спокойным, но в спокойствии звучала сталь.
— Речь идёт о странном поведении магии принцессы. Возможно, вы сможете объяснить, что происходит.
Отец нахмурился, мать бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд. Молчание в зале затянулось, и отец, слегка кивнув, сделал приглашающий жест.
— Пойдёмте, — его голос стал ниже, — не место здесь для подобных разговоров.
***
Мы прошли за отцом через боковую арку из тронного зала — в одну из южных гостиных. Здесь всё было иным: меньше золота и показного блеска, больше приглушенного тепла. Мягкие ковры глушили шаги, камин в глубине комнаты горел живее, чем в холодных церемониальных залах, а вдоль стен в полутьме высились кресла с высокими спинками, словно молчаливые свидетели грядущего разговора.
— Оставьте нас, — тихо, но безапелляционно произнёс отец.
Камердинер склонил голову, слуги исчезли, дверь тихо закрылась, и осталась только тишина да потрескивание огня. Даже стража осталась за пределами комнаты — редкое, почти интимное доверие.
Я стояла рядом с Кассианом, чувствуя тепло его руки в своей. Он держался прямо, взгляд его был спокоен, но в этом спокойствии ощущалась сила человека, привыкшего говорить с королями на равных.
— Теперь можно, — произнёс отец, встречаясь взглядом с Кассианом.
— Как я уже сказал, — отчётливо повторил Кассиан, — с магией Элианэлы творится нечто странное. Мы хотели бы понять причину. Возможно, вам известно что‑то, что поможет разобраться.
Пламя в камине тянулось вверх, изломанные тени скользили по лицу отца. Он говорил медленно, будто каждое слово приходилось вырезать из камня:
— Твоя магия, Элианэла… — он запнулся на мгновение, оценивая, готова ли я услышать правду. — Она слишком велика. Даже для наследницы это… неестественно. Мы всегда были сильны — но в пределах, что знала наша кровь. То, что пробудилось в тебе, — не чужая стихия, нет. Это как будто невидимая сила, древний корень, что питает и множит твою мощь.
Пламя в камине треснуло, и в тишине послышались шаги по ковру. Мой брат, до этого стоявший тенью у стены, поднял голову и впервые за всё время заговорил:
— Что значит… усиливает её?
Отец перевёл взгляд на него с лёгким удивлением — он явно не ожидал вмешательства.
— Это значит, что её сила черпает подпитку из глубины, которую мы не можем измерить, — пояснил он. — Магия рода всегда была сильна, но в ней она течёт, словно река весной, — не только по привычным руслам, но и в подземных потоках, о которых мы даже не знали. Мы можем лишь догадываться, откуда это. Возможно, след древних союзов крови или редкое наследие, спящее веками.
— И это… опасно? — спросил он так же тихо.
Отец медленно вдохнул, но на этот раз промолчал, словно ответ был не таким простым, чтобы произнести его без боязни. Пауза затянулась, и я почувствовала, как в воздухе между нами сгущается напряжение. Пламя в камине тихо рванулось вверх, осветив лицо Кассиана. Он всё это время молчал, позволяя словам отца лечь в тишину, но теперь сделал шаг вперёд, не отпуская моей руки.
— Опасность зависит от того, — начал он ровно, но с той властной уверенностью, которая не требует возражений, — в чьих руках эта сила окажется. В руках Элианэлы она не станет угрозой. Я видел, как она борется за контроль, видел, как удерживает себя в моменты, когда иные давно бы сломались. Не пытайтесь смотреть на её магию только сквозь призму страха — в ней есть то, что способно не разрушать, а спасать.
Мой брат всё ещё стоял чуть в стороне, но теперь смотрел не на отца, а на меня. Его губы чуть дрогнули — не то, чтобы улыбнуться, скорее… чтобы сказать что-то, но он передумал. В этом взгляде было столько несказанного: и осторожное сомнение, и тихое, неумелое беспокойство, и, быть может, какая-то хрупкая нить, что вела нас к взаимопониманию.