И мне неожиданно стало тепло от этой маленькой перемены. Он по‑прежнему оставался сдержанным, но я впервые за долгое время ощутила — он слушает, он переживает. Не как наследник, не как сын короля, а как брат.
Я задержала его взгляд чуть дольше, чем следовало, и, наверное, он понял, что я это заметила. На миг мы словно встали по одну сторону, а не по разные — и от этого даже стены этой гостиной показались менее холодными.
***
Какое-то время мы сидели в тишине, каждый замкнувшись в собственных мыслях. За окнами стонал ветер, в камине потрескивали поленья, выстреливая искрами в горячий воздух. Пламя тянулось вверх, и я почти утонула в его глубине, когда краем глаза заметила, как мать чуть прищурилась, переводя взгляд на наши переплетённые с Кассианом пальцы.
— Элианэла, — её голос был мягким, почти ласковым, но эта мягкость была не теплом, а тонкой ледяной плёнкой, за которой поблёскивал холод. — Ты ведёшь себя неподобающе. Держать за руку мужчину, с которым ты не помолвлена… это не только неприемлемо — это позор для рода. И, к тому же, ты даже не спросила нашего разрешения встречаться с ним.
Я медленно подняла взгляд на неё, и внутри всё оборвалось, словно хрупкий сосуд раскололся изнутри.
— Это вас не касается, — ответила я тихо, но с той жёсткой уверенностью, которую невозможно спутать с вежливостью.
Мать дёрнулась, будто от удара. На миг в её глазах мелькнуло что-то похожее на обиду или страх — но тут же исчезло, скрытое маской. Отец же медленно расправил плечи и посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого в детстве я всегда опускала глаза, чувствуя, как сердце сжимается до боли.
— Прояви уважение, — его голос был низким, тяжёлым, как удар колокола. — Мы — твои родители.
И в этот момент что-то сорвалось. Натянутая до предела струна внутри меня оборвалась, и воздух в груди стал тяжёлым, как перед грозой. Горло сдавило, дыхание перехватило. Слова, которые я глотала годами, рвались наружу — горячие, горькие, обжигающие.
— Вашего разрешения?.. — выдохнула я, и в моём голосе прорезалась вся горечь молчаливых ночей. — А где вы были тогда, когда я была одна? Когда засыпала, прижимаясь к холодной подушке, и шёпотом просила кого-то — хоть кого-то! — остаться рядом? Где были вы, когда мне нужна была ваша любовь и забота, а я встречала только пустой коридор и закрытые двери? Почему я должна спрашивать вас, как мне жить, если вы никогда не спрашивали, чего хочу я?!
Первый всхлип сорвался, прежде чем я успела его сдержать. Слёзы, горячие и тяжёлые, покатились по щекам, оставляя жгучие следы.
Я прижалась к плечу Кассиана, и его ладонь крепко сомкнулась на моей — якорь, не дающий уйти на дно. Он молчал, но в этом молчании было больше силы, чем во всех обещаниях, что я слышала в жизни.
— Он — единственный свет в моём замёрзшем мире, — сказала я уже твёрже, и голос мой звенел сталью, рождённой из боли.
Мать судорожно сжала веер так, что тот хрустнул. Её руки задрожали, и кажется, она даже не заметила этого. В уголках глаз блеснула влага — тонкая предательская полоска, пойманная огнём камина.
— Доченька… — её голос дрогнул, и привычная холодная интонация рассыпалась. — Я… я не знала, что тебе было так…
— Вы не хотели знать, — перебила я, всхлипнув.
Слова застревали в горле, каждый звук будто приходилось выдавливать из глубины, где долгие годы я прятала всё, что болело.
— Вы не хотели знать… — повторила я тише, глотая слёзы. — Потому что вам было удобнее думать, что со мной всё в порядке. Что я справлюсь сама. И я справлялась. Справлялась, пока сердце не замёрзло так, что перестало чувствовать.
Мать закрыла лицо рукой. Плечи её дрогнули, и в ту секунду я впервые увидела не строгую королеву, а женщину — растерянную, испуганную, слишком поздно понявшую.
— Лиа… — она произнесла моё имя так, как не произносила его с детства. В этом звуке была нежность и вина, смешанные до боли. — Мы думали, что защищаем тебя…
— От кого? — горько усмехнулась я, чувствуя, как горечь жжёт губы. — От меня самой?
Отец шумно втянул воздух и поднялся, будто хотел возразить. Но слова застряли у него в горле, и впервые за долгое время он выглядел не властным, а потерянным.
Брат сидел, ссутулившись, его взгляд метался между нами, как у человека, который хочет вмешаться, но боится добить ещё сильнее.
Тишина накрыла комнату тяжёлым одеялом. Она была плотной, вязкой, как мокрый снег, и казалось, даже стены дышали этим молчанием.
И тогда Кассиан заговорил. Его голос разрезал тишину, холодный и ровный, словно сталь клинка: