Я невольно шагнула к дверям.
— Надо помочь…
— Нет, — голос Кассиана стал жёстким. — Тебя там могут ранить. Они справятся.
— Но…
— Никаких «но», Лиа, — он поймал мой взгляд. В его глазах горела решимость, от которой спорить стало бессмысленно.
Бой длился недолго. Демоны, поняв, что не пробьются, заметались, а затем растворились в темноте ночных улиц.
***
Мы спустились вниз, когда всё стихло. Двор пах железом и гарью. На снегу темнели следы копоти и обугленные лоскуты их нечеловеческой плоти. Несколько стражников были ранены, но раны оказались поверхностными.
В малой зале уже собрались родители и брат. Мать поднялась с места, едва мы вошли:
— Вы в порядке?
— Да, — Кассиан ответил за нас обоих и шагнул вперёд. — Но это нападение — не первое. — он обернулся на меня. — Им нужна Лиа.
— Что значит — «нужна»? — голос отца прозвучал резковато, с настороженной жёсткостью.
Я сжала руки так сильно, что побелели пальцы, и, вдохнув, выдохнула:
— Это не первый случай. В академии… — слова ложились на язык тяжёлыми камнями. — Во время нападения меня ранил демон.
Мать слушала, затаив дыхание.
Кассиан перевёл взгляд с меня на родителей, его голос зазвучал твёрдо и холодно, но под этим слышалось напряжение:
— Ранение было тяжёлым. Она провела в коме две недели. — Он делал паузы, как будто каждое слово весило больше, чем воздух в этой комнате. — Многие думали, что это был несчастный случай, что она просто оказалась не в том месте и не в то время.
Он чуть подался вперёд, глядя прямо в глаза отцу:
— Но я видел. Это не было случайностью. Демон прорвал охранные чары, проигнорировал всех на пути и шёл прямо к ней. И всё это… — он сжал кулаки, — связано. И именно после того нападения начались её боли.
Брат, до этого стоявший чуть в стороне, нахмурился и шагнул ближе:
— Боли? Элианэла, о чём он говорит?
Я отвела взгляд, ощущая, как неприятное тепло стыда и беспокойства поднимается к лицу.
— Иногда… — мой голос чуть дрогнул, — будто что‑то разрывает изнутри. В висках шум, как рёв пламени, и… жжёт. Это приходит внезапно и так же внезапно проходит.
Мать прижала ладонь к груди.
— Почему ты нам не сказала?..
Отец нахмурился, его тёмные глаза впились в меня, будто пытаясь прочитать то, что я всё это время скрывала.
— Мы имели право знать, — его голос прозвучал тихо, но за этой тишиной скрывалась сталь.
Кассиан резко выпрямился, словно перерезал невидимую нить напряжения, и твёрдо сказал, глядя прямо в глаза отцу:
— Не это сейчас важно. — В его голосе звучала не дерзость, а холодная, сосредоточенная уверенность. — Разговоры о том, кто что знал и когда, мы можем оставить на потом. Сейчас главное — понять, почему они снова напали и что делать дальше. Как минимум нам нужно понять какова их цель и зачем им нужна Лиа.
Отец медленно откинулся на спинку кресла, его тёмные глаза на мгновение сузились, будто он пытался удержать под контролем целый шторм эмоций. Мать напротив, чуть подалась вперёд, её пальцы судорожно сжали подол платья, а в плечах появилась тонкая, едва заметная дрожь.
Кассиан, не сводя взгляда с них, продолжил уже более мягким, но по‑прежнему твёрдым голосом:
— Мы приехали, потому что думали — всё это может быть связано с магией Элианэлы. Эти нападения, ранения, её боли… они могут быть не просто целью, а следствием того, что в ней пробудилось или всегда было. И если это правда — времени у нас мало.
Отец нахмурился, и складки на его лбу стали глубже, как трещины в старом камне. Но холодная, отстранённая маска, которой он так часто прикрывался, дала лёгкую, почти незаметную трещину. В его тёмных глазах дрогнуло что‑то живое — тревога, вперемешку с решимостью. Он выпрямился, будто собираясь с силами, и кивнул коротко, как человек, уже принявший на себя невидимую ношу.
— Мы попробуем что‑то найти, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Если это связано с магией, я проверю хроники, личные записи и архивы прежних хранителей. Возможно, где‑то есть упоминание о подобных случаях… или хотя бы намёк.
***
Мы сидели в зале, и тишина, словно живая, обвила нас всех невидимыми петлями. Она была вязкой, тянулась между ударами сердца, а огонь в камине потрескивал так тихо, будто боялся нарушить её. Никто не решался заговорить первым, и в этой паузе я чувствовала — каждый думает о своём, но тянется к одному и тому же вопросу.
Наконец, мать подняла голову. Её глаза, уловившие блики пламени, блестели тускло, как влажный камень. Взгляд встретился с моим, и в нём не было привычного, мягкого тепла — только честность, почти режущая, и боль, которую она, казалось, скрывала всю жизнь.