— Я ведь… никогда не знала своих родителей, — её голос слегка дрогнул, но она продолжила, не отводя взгляда. — Всю жизнь верила, что они… бросили меня. Что я была нежеланна. И я… смирилась. Или думала, что смирилась.
Она замолчала на мгновение, будто прислушиваясь к чему‑то в собственных воспоминаниях. Огонь потрескивал, и этот звук напомнил ей — она сама не поняла почему — ночи, когда в детстве лежала в постели и ждала, что за дверью спальни раздастся чей‑то шаг. Тогда тоже было чувство, что тьма за окном — живая, что она тянет к себе.
— Но теперь… возможно, пришло время узнать правду, — её голос стал твёрже. — Всё, что происходит с тобой, Лиа… слишком странно. Слишком много нитей ведут куда‑то глубоко в прошлое.
Она отвела взгляд в сторону, будто опасаясь, что моя реакция коснётся слишком глубокой, ещё незажившей раны. Её пальцы снова коснулись подола платья — медленный, нервный жест, за которым пряталась вся сила, с которой она держала себя в руках.
— Если мы хотим понять, почему они охотятся за тобой, Лиа… возможно, ключ скрыт в моём прошлом, — добавила она уже тише, почти как признание самой себе.
В груди у меня что‑то дёрнулось, будто слова матери потянули за незримую нить, спрятанную глубоко внутри.
— Я должна рассказать ещё кое‑что.
Все взгляды обратились на меня. Я уставилась в языки пламени, наблюдая, как они медленно оплетают поленья, и будто через их шорох пробивались обрывки другой тишины — той, что царит в моих снах.
— С того дня, как на меня напали в Академии… мне снятся сны. Не такие, что забываются к утру, а… другие. Будто в них есть кто‑то. Я никогда не вижу его лица, только силуэт в густой, вязкой тьме. И голос… низкий, глубокий, как будто сама земля говорит. Он не зовёт меня, не угрожает… просто произносит: «Ещё совсем немного… и мы встретимся».
Мать чуть наклонилась вперёд, и в её взгляде скользнула тень воспоминаний.
— Когда ты была маленькой, тебе часто снились кошмары, — тихо сказала она. — Ты просыпалась, кричала… а потом вдруг всё прекратилось. Мы с отцом думали, что ты их переросла.
В зале снова воцарилась пауза, и я поняла: теперь тень, что стояла за нашими спинами, была для них такой же осязаемой, как для меня. Она всегда была рядом — просто до этого мы закрывали глаза.
Разговор
Фрагмент от лица Кассиана Люмьеррейн
Мы решили задержаться в замке ещё на один день.
Лиа спала, укрывшись лёгким покрывалом, и тонкая прядь волос скользнула по её щеке, словно сама ночь коснулась её лица. Лунный свет, пробравшийся сквозь узкое окно, ложился серебряными штрихами на её кожу, делая её такой хрупкой и прозрачной, будто она соткана из утреннего тумана.
Она дышала тихо, ровно, и каждый её вдох будто снимал с мира часть усталости и тревог. Мне казалось, что стоит протянуть руку — и я смогу коснуться этой гармонии. Но я боялся потревожить её покой, как боятся разрушить магию сна.
Я стоял, глядя на неё, и ощущал, как с каждым мгновением крепнет одно-единственное желание — укрыть её от всего, что может коснуться. От любого шёпота зла, от любой тени, от любого воспоминания, которое способно ранить. Будь моя воля, я бы выстроил между ней и остальным миром стены из камня, света и стали. Я бы стал этими стенами сам.
Но в её груди таилась сила — дикая, упрямая, не подчиняющаяся ничьим законам, даже её собственной воле. Сила, которая жгла её изнутри, разрывала, оставляла на лице тени боли. А я… я ничего не мог сделать. Ничего, кроме как стоять рядом и мечтать вырвать этот огонь из её груди и впустить в своё сердце, лишь бы избавить её от тяжести, которую она несёт.
И всё же хуже боли было незнание. Я не понимал, что именно с ней происходит, и именно это незнание — как яд, проникающий в кровь, — превращало каждую секунду рядом с ней в мучение и благословение одновременно.
Я мог часами стоять так, слушая её дыхание. Смотреть, как ресницы едва дрожат во сне, как губы приоткрываются, будто она вот-вот скажет что-то важное. В этих едва заметных движениях было что-то невыразимо трогательное, как в первом шёпоте моря перед рассветом — никогда не знаешь, принесёт ли день шторм или тишину.
Я ловил каждую деталь: мягкий изгиб её руки, тонкую жилку, проступающую под кожей, чуть подрагивающую прядь волос у виска, лёгкое движение груди под ритм дыхания. В такие минуты она казалась далёкой от всего, что происходит за стенами замка. И я хотел верить, что хотя бы во сне ей удаётся укрыться от боли и страха.