Но в груди всё равно стягивало. От мысли, какая тень нависла над ней — и над всеми нами. Я боялся не за себя. Я боялся за неё.
***
Я тихо прикрыл за собой дверь, стараясь, чтобы ни один звук не потревожил её сна, и вышел во двор.
Ночной воздух встретил прохладой, пахнущей влажной травой и камнем. Сад дышал тёмной зеленью, где-то в ветвях шелестели листья, как перешёптывание невидимых стражей ночи. Я сделал несколько шагов по каменной дорожке, позволяя тишине прояснить мысли.
— Кассиан, — раздалось за спиной.
Я обернулся. Ко мне шёл её брат. В его походке не было ни спешки, ни нерешительности, но всё же чувствовалось: каждый шаг даётся ему непросто, будто он идёт не только по камню, но и по острию собственных мыслей.
При свете факела я впервые отчётливо увидел семейное сходство: та же чёткая линия скул, тот же прищур, та же упрямая искра в глубине глаз, что и у Элианэлы.
— Я увидел, что ты в саду… И пришёл поговорить, — произнёс он негромко. Его голос звучал непривычно мягко, в нём не было ни холодности, ни приказа — только желание быть услышанным.
Он выглядел старше своих лет: под глазами темнели тени недосыпа, словно каждый день оставлял в нём след. Его плечи, казалось, привыкли нести тяжесть, от которой невозможно избавиться. Но он держался прямо — потому что знал: согнёшься хоть раз, и больше не поднимешься.
Я видел, как в нём боролись две силы: холодная сдержанность, выученная при дворе, и давняя, затаённая боль, которую он так и не научился отпускать. Его пальцы сжались в кулак, потом разжались, будто он собирал решимость прямо здесь, под ночным небом.
Он остановился рядом, опустил взгляд на камень дорожки, словно в его узорах искал слова.
— Когда я стал наследником, — начал он, и голос дрогнул, — на меня обрушилось всё сразу. Казалось, если я оступлюсь хоть на шаг — рухнет целый мир. Но за этим бесконечным грузом я потерял из виду самое важное.
Он поднял глаза, и в них была тоска — не мимолётная, а прожитая, та, что тянет душу вниз.
— Ты говоришь про Лию, — произнёс я, хотя это было очевидно.
Он кивнул.
— В кабинете, когда она сказала, насколько была одинока… — он запнулся, и я почувствовал, как каждое слово ранит его заново, — я понял, что той маленькой девочки, которая бежала ко мне за лаской и защитой, больше нет. Она выросла. Она стала взрослой женщиной — и не хочет, чтобы мы стояли рядом, когда ей тяжело. Она выросла… а мы этого не заметили. Я не заметил.
Его руки вновь сжались в кулаки.
— Мы были заняты — я, отец, мать… А она взрослела одна. И когда я услышал, через что ей пришлось пройти, понял, что всё это происходило буквально под моим боком. Что я мог потерять её, даже не заметив. И в тот миг что-то во мне сломалось. Я почувствовал себя предателем.
Он отвёл взгляд, будто боялся, что я увижу слишком много.
— Я не заметил, как она выросла. Не услышал, когда ей было больно. И хуже всего — позволил пройти через это одной.
Последние слова он выдохнул тяжело, как избавление. Но я знал: рана осталась.
— У меня нет оправданий, — сказал он после паузы, и в голосе его была горечь. — Но я вижу, насколько она важна для тебя. Прошу… позаботься о ней.
Я молчал мгновение, прислушиваясь к себе. Его признание отзывалось во мне противоречием: часть меня хотела упрекнуть, осудить — но я видел, как он сам терзает себя сильнее, чем смог бы любой чужой приговор.
— Не мне тебя судить, — сказал я медленно. Я вдохнул глубже, и слова сами легли на язык. —У меня тоже есть сестра. И я бы никогда не оставил её одну, если бы ей пришлось пройти через то, что испытала Лиа. Но прошлое уже не изменить.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Однако ты можешь изменить будущее. Ей нужна семья. Даже если она говорит обратное. Даже если будет отталкивать. Потому что внутри… она ждёт, что вы будете рядом.
Он вздрогнул от этих слов, будто они ударили в самое сердце. Его губы дрогнули, но он не нашёл ответа — только опустил голову.
— А пока... Даже если придётся отдать жизнь, — добавил я твёрдо. — Я не позволю ей остаться без защиты.
Он кивнул. И в этом кивке было всё: благодарность, горечь, и немой договор, заключённый в ночной тишине.
***
Когда я вернулся в покои, воздух был тёплым, пропитанным её духами и чем-то домашним, успокаивающим. Полумрак ласкал глаза — сквозь занавесь окна пробивался лунный свет, серебрил край простыни, на которой она спала, свернувшись калачиком.