Я стояла, как камень. Не подняла рук, не ответила. Только смотрела куда‑то поверх её плеча, в пустоту, где стены зала расплывались в мягком свете.
Её пальцы сжались сильнее, словно она пыталась удержать не только меня, но и годы, которые мы потеряли. Я чувствовала, как её дыхание сбивается, как горячие слёзы впитываются в ткань моего платья.
А я… я не помнила, когда она обнимала меня в последний раз. Может, в детстве. Может, никогда. И от этой мысли внутри стало так тихо и холодно, что даже её тепло не могло согреть.
Она отстранилась первой. В её глазах блестели слёзы, а на губах дрожала едва заметная, виноватая улыбка. Я осталась стоять на месте, с тем же лицом, что и прежде, но внутри всё было перепутано — обида, жалость, усталость и что‑то похожее на желание простить, которое я не решалась впустить.
К нам подошёл отец. Его тень упала между нами и мамой, и он встал так, будто хотел защитить нас обеих — каждую по‑своему. Голос был ровным, но в этой ровности слышалось напряжение, как в струне, натянутой до предела.
— Ты уверена, что это безопасно? — он посмотрел на меня испытующе, потом перевёл взгляд на Кассиана. — Дорога… незнакомые люди…
Я открыла рот, чтобы ответить, но он опередил меня, обращаясь уже к нему:
— Ты берёшь на себя ответственность.
Кассиан встретил этот взгляд спокойно, без тени сомнения.
— Целиком, — сказал он так твёрдо, что у меня внутри на миг стало теплее, будто кто‑то зажёг свечу в тёмной комнате.
И тогда я заметила: он и мой брат обменялись коротким, но слишком многозначительным взглядом. Это было не просто «береги её» — там было что‑то ещё. Тихий, невысказанный договор, к которому меня не допустили. И от этого, вместо облегчения, в груди зародилось беспокойство, как лёгкий холодок, пробежавший по коже.
Брат подошёл. Обнял меня коротко, почти деловито, как обнимают перед долгой дорогой, но не хотят показывать, что внутри всё иначе. Его рука слегка сжала моё плечо — чуть сильнее, чем нужно, как будто в этом сжатии он пытался передать всё, что не сказал словами: тревогу, заботу, и ту тихую, упрямую веру, что я вернусь.
***
На дворе уже ждали кони и экипаж. Лошади переступали с ноги на ногу, их дыхание клубилось в прохладном воздухе белыми облачками, а сбруя тихо позвякивала, нарушая тишину двора.
Воздух был свежим, с лёгким запахом росы и далёкого дыма из кухонных труб, но под этой прохладой чувствовалось что‑то иное — преддверие перемен, то особое напряжение, когда привычный мир вот‑вот останется за спиной.
Кассиан подал мне ладонь. Его пальцы были тёплыми, уверенными, и в этом прикосновении было больше, чем просто помощь — обещание, что он не отпустит. Я поднялась в карету, ткань юбки мягко скользнула по ступеньке, и, устроившись на сиденье, почувствовала, как он сел рядом, всё ещё держа мою руку в своей, будто боялся, что я растворюсь в утреннем тумане.
Снаружи стояли родители. Мама — чуть впереди, с руками, сжатыми так крепко, что костяшки побелели. Она смотрела на меня, но взгляд её был словно сквозь стекло — полный тревоги, нежности и чего‑то, что она не решалась сказать. Отец обнимал её за плечи, и в его лице читалась строгая сдержанность, за которой угадывалась та же тревога, только глубже спрятанная.
Брат стоял чуть в стороне, но его взгляд был прикован к нам. В нём теплилось всё то же невысказанное, что я уловила в зале: молчаливое «береги себя» и что‑то ещё, что он не стал озвучивать.
— Готова? — спросил Кассиан вполголоса, глядя прямо в глаза. Его голос был тихим, но в нём звучала уверенность, как в человеке, который готов идти со мной хоть на край света.
Я кивнула. Экипаж мягко дёрнулся, колёса заскрипели по гравию, и этот звук показался мне началом новой главы. Лошади потянулись вперёд, и двор начал медленно отдаляться.
***
Я всё ещё смотрела в окно, хотя лица у ворот уже растворились в утреннем свете, как акварель в воде. Дорога за стенами замка была утоптана и влажна от ночной росы; колёса оставляли в ней глубокие следы, будто фиксировали сам момент — точку, с которой всё изменится. Лошади шли ровно, слаженно, их дыхание клубилось в прохладном воздухе облаками пара, и каждый выдох казался ритмом, отмеряющим путь.
Ветер врывался в карету через приоткрытую форточку, принося запах влажной земли, хвои и далёких костров. Этот запах почему‑то был похож на начало длинного пути в детстве — когда сердце ещё не знает, что будет за поворотом, но уже согревается от предвкушения.