Но с первым дрожащим вздохом она сломалась. Слёзы хлынули, горячие, обжигающие, и Крис, почти не видя дороги, пошатнулась к Дариусу. Он обнял её так крепко, словно мог заслонить от всего мира. Его ладонь легла ей на затылок, вторая — на спину, поддерживая, пока её плечи вздрагивали от тихих, но рваных рыданий.
Дариус молчал, но каждый раз, бросая взгляд на Лию, я видел в его глазах тёмное, глухое напряжение. Челюсть сжималась, мышцы скулы ходили — он уже знал. И когда я поймал его взгляд, он едва слышно сказал:
— Кассиан… то, что я видел в её глазах… эта тьма не из нашего мира. Она не похожа на ту, которую я знаю с детства. Это было иное. Древнее. Зловещее. Оно дышало холодом так, будто само время вокруг остановилось.
Его слова пронзили меня холодным раскатом. Я и сам это чувствовал — но слышать это от него, от человека, который никогда не бросает слов на ветер, было как приговор.
В тишине, которая повисла, отец тихо, но твёрдо произнёс:
— Нужно связаться с её семьёй. Пусть приедут.
Мама, побледнев, словно не совсем верила, что слышит это, быстро взяла себя в руки. Одним жестом подозвала ближайшего слугу, и её голос, обычно тёплый, теперь прозвучал отточенно и холодно:
— Передай немедленно весть во дворец её родителей. И скажи, что пока они не прибудут, мы сделаем всё, что зависит от нас, чтобы позаботиться об их дочери.
Слуга склонил голову и исчез за дверью, оставив за собой короткий вздох сквозняка. А я сжал зубы так, что в висках ударила кровь.
Я наклонился ближе, так, что чувствовал лёгкое, почти невесомое дыхание Лии на своей коже. Оно было холодным, как утренний туман, и от этого холода мне хотелось кричать. Я едва слышно прошептал:
— Я не отдам тебя этой тьме. Ни при каких условиях.
И в этот момент внутри меня разгоралось что-то новое. Не просто гнев. Не просто страх. Это было пламя, упрямое и яростное, готовое в любой миг шагнуть в самый мрак, что я видел в её глазах. И если там, за границей света, будет нужно сражаться с самой бездной — я сделаю это.
***
Ночь была вязкой, как чернила, и каждый её час тянулся вечностью. Я сидел у изголовья, чувствуя под пальцами холод её ладони. Казалось, весь замок дышал в такт её дыханию — неровному, слишком редкому, словно каждое движение грудной клетки давалось ей через силу. За окнами метель мотала снежную пыль, и этот тихий шорох смешивался со стоном ветра, будто кто‑то бродил в темноте, едва касаясь стен.
Сначала она лишь морщилась, тонкие линии пробегали по её лицу, как тень от облака. Но вскоре её брови сдвинулись, губы задрожали, дыхание стало рваным. Кошмары. Её голова чуть поворачивалась, будто она пыталась отвернуться от чего‑то, что видела во сне, но не могла.
— Лиа… я здесь, — тихо сказал я, наклоняясь к её уху. — Слышишь?
Она застонала, и этот звук прорезал меня, как лезвие. Тело её напряглось, пальцы чуть сжались, будто в пустоте она хваталась за что‑то, чего нет.
***
Дверь отворилась, и вошли родители. Мать — в длинном, тёмном платье, с растрёпанными от сна волосами. Она подошла к постели и, глядя на Лию, тихо произнесла:
— Её родители будут здесь на рассвете.
Отец, стоя в изножье, добавил сдержанно, но твёрдо:
— Мы не оставим её одну. Как бы ни было тяжело.
Я кивнул, но слова застряли в горле. Потому что именно в этот момент Лия вскрикнула — резко, пронзительно, так, что у матери дрогнули губы, а отец сделал быстрый шаг ко мне.
— Держи её, — бросил он.
Я уже держал. Её тело выгнулось, как натянутая тетива, кожа покрылась холодным потом. Плечи содрогались, словно внутри что‑то рвалось наружу, и каждый её вдох был похож на судорожный глоток воздуха перед тем, как уйти под воду.
Вбежала Крис. Её глаза блестели от страха, а руки дрожали, когда она коснулась щеки Лии. За ней, молчаливый как тень, появился Дариус. Он встал чуть поодаль, но я видел, как он сжал кулаки, словно пытался сдержать порыв вмешаться силой.
— Лиа, проснись! — голос Крис срывался, он был острым, как треснувшее стекло, и в нём звенела беспомощная мольба, смешанная с отчаянием.
Лия застонала — глухо, надрывно — и этот стон, словно трещина, прорвал в ней что‑то, выпустив наружу крик. Он был низким, хриплым, рваным, будто из самых глубин вырывалось нечто, что не должно было существовать. Я почувствовал, как её сердце колотится под моей ладонью, сбивая мой собственный ритм.
Мать стояла рядом, чуть подалась вперёд, шепча, как в молитве:
— Держись, девочка… держись…
Отец перевёл на меня тяжёлый взгляд. Его голос, когда он заговорил, был тихим, но в нём звенело железо: