— Возможно есть один способ… — короткая пауза, словно он взвешивал каждое слово. — Мы можем надеть на неё браслеты подавления.
Я обернулся к нему, и во мне вспыхнуло — яростно и холодно.
— Для преступников? — слова прошли сквозь стиснутые зубы. — Вы хотите заковать её?
— Это не кандалы, — жёстко отрезал он. — Эти оковы перережут поток магии. Если магия рвёт её изнутри — это может её спасти.
— Нет, — ответ вылетел мгновенно, как удар.
— Кассиан… — тихо сказала Крис. Её глаза были полны слёз, но голос звучал твёрже, чем я ожидал. — Если есть хоть шанс, что это даст ей передышку… попробуем.
Я встретил её взгляд. Хотел возразить — слова уже рвались с губ, горячие, острые, — но Лиа снова застонала. Тише, жалобнее, будто в каждом звуке была просьба: помоги, я тону. И это добило меня.
— Хорошо, — выдохнул я, чувствуя, как гордость и злость ломаются внутри. — Но если станет хуже — снимем немедленно.
Отец мгновенно обернулся к двери: — Принесите браслеты подавления. Живо!
Его голос был таким, что слуги, сторожившие в коридоре, бросились исполнять приказ. В комнате на миг стало ещё тише, только дыхание Лии рвалось у меня под рукой. Крис, прижав ладонь к губам, переводила взгляд с меня на неё, будто боялась, что мы опоздаем. Мать стояла у изголовья, и я видел, как у неё дрожат пальцы — она пыталась не вмешаться, но каждый её нерв кричал о том, что нужно сделать хоть что-то.
***
Дверь снова распахнулась, и вбежал слуга, держа в руках небольшой ларец. Отец выхватил его и раскрыл — внутри, на тёмном бархате, лежали два чёрных браслета. Металл был матовым, но по нему вяло скользили серебристые отблески рун, словно они дышали своим, чужим дыханием.
Я поднял её руки, чувствуя, как безвольные пальцы почти не отвечают, и осторожно защёлкнул первый замок, потом второй. Щёлк. Щёлк.
В тот миг, когда замки браслетов сомкнулись, Лиа дернулась всем телом и судорожно втянула в лёгкие воздух — как утопающая, вырвавшаяся на поверхность в последний момент. Этот вдох был таким глубоким, что я ощутил, как он отозвался во мне, прокатившись волной облегчения и страха одновременно.
Тишина упала на комнату, тяжёлая, звенящая. Её черты разгладились, словно боль, сжимавшая их до побелевших губ, растворилась в воздухе. Грудь под моей ладонью поднималась ровно, почти мирно. Судорожная дрожь ушла, и впервые за долгие часы она лежала спокойно.
— Лиа… — мой голос прозвучал так тихо, что я едва услышал сам себя. Боялся, что любое слово, любой звук снова сорвёт ту тончайшую нить, на которой держался её покой.
Её веки дрогнули. Медленно, мучительно медленно, она подняла их… и время для меня замерло. В этот миг из глубины её зрачков поднялась тьма. Живая. Густая, как смола. Бездна, в которой не было ни тепла, ни памяти, ни света — только хищная, холодная осознанность. Она не просто смотрела на меня — она изучала, взвешивала, как зверь, решающий, стоит ли рвать добычу сразу или поиграть.
От этого взгляда холод прошёл по моей коже, а сердце ударило так резко, что я едва не выдохнул вслух.
Но тьма отступила. Плавно, как волна, что ушла в море, оставив после себя блеск мокрого песка. И на её месте снова оказался тот светлый, чистый голубой, который я знал — и за который, если придётся, сожгу весь мир дотла.
Я выдохнул, ощущая, как вместе с воздухом из груди выходит вся застывшая за ночь тяжесть. Но даже в этом облегчении в глубине сознания шепталось чёткое, неумолимое: мы выиграли лишь немного времени.
Холодные оковы
Сначала был только мрак. Не просто чернота — вязкая, густая, как разлитая смола, холодная изнутри и одновременно удушающе тяжёлая. Он сжимал грудь, вытягивал из лёгких воздух, и боль, тонкая и беспощадная, пронизывала каждую жилку, каждую клеточку тела. Казалось, я окована стальными жгутами, и с каждым ударом сердца они стягиваются всё туже, впиваясь в плоть.
Я пыталась закричать — но голос захлебнулся во тьме, застрял внутри, как звук, запертый в глухом колоколе. В ушах нарастал гул, в висках стучало так, словно сердце переселилось в череп и готово было его разорвать. И где-то далеко, сквозь этот гул, упрямо пробивался голос. Знакомый. Настойчивый.
А потом… всё оборвалось. Стальные путы ослабли, жар, жёгший изнутри, исчез, и я ощутила странную невесомость — словно сорвалась в тихую, бесконечную бездну, лишённую всякого ощущения.
***
Свет коснулся глаз мягко, но режуще непривычно. Несколько секунд я не понимала, где нахожусь. Высокий потолок, полумрак, каменные стены, утонувшие в гобеленах, и тёплое мерцание камина, разливавшееся по полу. Над всем этим — лицо, склонённое надо мной.