Перед тем как подойти ближе, оба обменялись со мной короткими, почти заговорщицкими улыбками — не нарочито радостными, а такими, в которых пряталось молчаливое обещание: мы рядом.
Они устроились рядом с моим отцом, синхронно выпрямившись и чуть наклонив головы вперёд, готовые слушать каждое слово. Их позы, казалось, говорили: теперь здесь нет посторонних — только те, кто будет хранить сказанное и действовать, когда придёт время.
— Мы искали ответы, — начала мамы медленно, будто каждое слово давалось ей тяжело. — Я… пыталась узнать о своей семье. Всё, что удалось выяснить: моя мать умерла, когда я родилась. Про отца — ничего. Ни имени, ни лица, ни даты. Только пустота.
Отец тяжело выдохнул, шагнул вперёд и достал из‑под плаща свёрнутый в потёртую кожаную обложку свиток. Кожа была иссохшей и треснувшей, как земля в засуху, и пахла чем‑то старым, пронзительным, как сырой камень подвалов.
— Это ещё не всё, — сказал он. — В старых рукописях, что хранились в архиве, мы нашли кое‑что… странное. Возможно, фрагмент древнего пророчества. Бóльшая часть выцвела, но одна строчка… как вырезанная в самом пергаменте.
Он развернул лист и замер, глядя на неё — на эту строчку — так, будто она могла ожить.
— Элианэла Фроствейн де Луна.
Имя упало в тишину тяжёлой каплей. Пламя в камине трепетнуло и стало тише, как будто и оно знало, что его слушают.
— Де Луна… — невольно повторила я.
В проёме двери возник Дариус. Его голос, спокойный и ровный, разрезал воздух, но от этого стало только холоднее:
— Эта фамилия принадлежит древней династии. Крови того, кого называют Императором Демонов.
Я смотрела на него, а внутри нарастал холод, ползущий выше и выше.
— Что всё это значит? — выдохнула я. — Хотите сказать, что эта запись… обо мне? Но как? Этой бумаге, на вид, сотни лет.
Кассиан сжал мою руку сильнее, так что я почувствовала, как стук его сердца будто передался в мою ладонь. Его голос, хоть и был едва слышен, нёс в себе ту особую твёрдость, за которой прячут страхи и решения, уже принятые глубоко внутри:
— Возможно. Пророчества рождаются задолго до того, как в мире появляются те, о ком они говорят. Они переживают поколения, меняют оболочку, теряют слова, но их суть… живёт дольше самой правды. Иногда — дольше тех, кто когда‑то пытался её спрятать.
Отец перевёл на него настороженный взгляд, в котором сквозила готовность спорить, но Кассиан не отвёл глаз от меня — и в этом взгляде я чувствовала, что сейчас мы говорим только вдвоём, даже если нас слушает вся комната:
— Опасность не только в том, что речь идёт о демонической крови, — проговорил он медленно, будто укладывал каждое слово в основание неприступной стены. — Опасность в том, что эту запись кто‑то берёг целые века. Скрывал, защищал, ждал нужного момента…
Я вздрогнула, ощущая, как под его словами лежит ещё один слой — тот, что он не произносит.
— Кассиан… — начала я, но он едва заметно покачал головой и, чуть подавшись вперёд, добавил почти шёпотом, так, чтобы ни один лишний слух не уловил:
— Не бойся. Я рядом.
В его глазах мелькнуло что‑то, похожее на обещание, но и на предупреждение одновременно.
Мама тихо сжала мои пальцы, словно пытаясь вернуть меня в этот момент, но слова так и не нашли дороги к её губам.
Отец нарушил паузу: говорил тихо, но каждое слово было точным, как удар лезвия:
— Даже смертельно раненые демоны не оставляют следа. Они убивают — быстро, окончательно. Но не заражают. Ты — исключение. Значит… сила была в тебе всегда. И если кто‑то из наших предков связан с этой фамилией… — он осёкся, но в его тоне уже звучал приговор.
Кассиан склонился ближе, так, что тепло его дыхания коснулось моей щеки. Его шёпот прозвучал как клятва, вырезанная в камне:
— Каким бы ни был твой род… я не позволю этой тьме забрать тебя. Даже если придётся шагнуть туда, откуда не возвращаются.
Эти слова легли глубоко, как якорь на дне, удерживая от падения, но в самой глубине души, там, где никого не было, что‑то чёрное и древнее уже проснулось. Оно слушало. Оно ждало.
***
Я едва заметно сжалась, устроившись в крепких объятиях Кассиана, чувствуя, как его рука лёгким, но незыблемым жестом удерживает меня рядом. Его тепло и ровное дыхание были единственной опорой в этой зыбкой тишине, и всё, что происходило вокруг, доходило до меня лишь обрывками — приглушённые голоса, шаги, шорох ткани.