— Решили, что в такую ночь вам пригодится компания, — сказал Кассиан, и в его тоне прозвучала тёплая, почти домашняя забота.
— И хлеб, — вставил Дариус, протягивая на ладони ещё тёплый каравай. — Свежеиспечённый.
Я ухмыльнулась, отложив в сторону плед:
— Вот так и берут крепости — не мечом, а ужином.
— Ещё и с подкупом, — Кассиан приподнял бутыль с вином, и по его лицу скользнула едва заметная тень улыбки.
— Это не подкуп, а стратегический союз, — парировал Дариус. — Сначала хлеб и вино… а потом дружба на века.
— Или похмелье на утро, — заметила я, и мы все рассмеялись.
— Ну, — вмешалась Крис, — главное, чтобы дружба пережила утро.
— Если не переживёт, — пожал плечами Дариус, — значит, это была не дружба, а временный альянс.
— Ты так и в отношениях рассуждаешь? — прищурилась Крис.
— Нет, — ухмыльнулся он, — в отношениях я начинаю сразу с вина.
***
Мы устроились вокруг низкого столика, и вечер потёк так мягко, словно весь мир за пределами этой комнаты замер. Пламя в камине отбрасывало золотые тени, а вино в чашах тихо колыхалось при каждом движении руки.
Крис, как обычно, быстро стала центром разговора — поддевала Дариуса за каждую пафосную фразу, подмигивала мне, когда он начинал очередной рассказ, и тонко подшучивала над Кассианом, заставляя того едва заметно улыбаться, хотя он пытался сохранить серьёзный вид.
— Решили, что ты слишком серьёзная, — вдруг сказал Дариус, отламывая кусок хлеба, — поэтому пришли спасать положение.
— Спасать… от чего именно? — с прищуром уточнила я.
— От скуки, — вмешался Кассиан, — и от самой себя. Иногда ты слишком много думаешь.
— А иногда ты слишком много говоришь, — парировала я, и Дариус прыснул, едва не подавившись.
— Ладно, перемирие, — поднял руки Дариус. — Я предлагаю тост за то, что мы сейчас здесь. Потому что если завтра на нас свалится всё, что обычно сваливается, хоть будет что вспомнить.
Мы чокнулись — глиняные чаши глухо звякнули, и этот звук почему‑то показался мне надёжным, как обещание.
В какой‑то момент я поймала себя на том, что смотрю на этих троих — и чувствую, как эта комната становится настоящим домом. Не из‑за стен, не из‑за огня, а из‑за этих голосов, смеха и простых слов, которые согревают сильнее любого вина.
За окнами ветер стучал в стёкла, но внутри было только тепло, хлеб и те, кто умел разгонять мою тьму, даже не прикасаясь к ней. И в ту минуту мне казалось, что я могла бы остаться в этом мгновении навсегда.
Когда рушатся стены
Вечер плыл медленно, золотыми волнами ложась на стены дворца. Солнце, словно терпеливый художник, разлило по камню мягкие мазки янтаря, и в этом свете всё казалось чуть теплее, чем было на самом деле. За окнами сад тонул в предзакатном сиянии: дорожки, как тонкие нити, вели к аккуратным кустам роз, чьи бутоны дремали в лёгком ветерке.
Мы с Кассианом устроились на широком диване у окна. Его руки обнимали меня тёплым кольцом, и я позволяла себе редкость — просто ничего не делать. Ни мыслей о делах, ни тревог о завтрашнем дне… только тихий, ровный стук его сердца, будто бесконечная песня, которую знает душа и к которой всегда можно вернуться.
Он чуть склонился, и его губы мягко коснулись моих волос.
— Пойдём прогуляемся, — произнёс он тихо, но в голосе звучала привычная, едва уловимая улыбка.
Я лениво приоткрыла глаза, чувствуя, как тепло его рук не отпускает.
— Прямо сейчас? Тут так уютно…
— Вот именно, — он усмехнулся, и в его глазах сверкнула озорная искра. — Если не вытащу тебя отсюда, ты прорастёшь в диван, как редкий цветок.
Я фыркнула, но не успела ничего ответить — он вдруг добавил, почти невзначай:
— Кстати, ты ведь помнишь, что через неделю у тебя день рождения?
Я моргнула, пытаясь сосредоточиться.
— Через неделю?.. О, нет… Я совсем забыла.
Он тихо засмеялся, и в этом смехе было что‑то тёплое, домашнее.
— Знал, что ты скажешь именно это. Поэтому я и взял всё в свои руки.
Я приподнялась, удивлённо глядя на него:
— Что значит «взял»?
— Значит, что завтра сюда приедет твоя семья. И останутся на неделю.
— Ты… пригласил их? — мой голос прозвучал чуть тише обычного, будто боялся спугнуть этот момент.
— Конечно, — он мягко улыбнулся. — И знаешь почему?
Я вопросительно приподняла бровь, и в его словах что‑то задело во мне тихую, почти забытую струну.