Кай Лопес: Держи. А я, получается, сажусь зубрить все это заодно с тобой.
Снежка не появляется в сети — видимо, уже ушла с головой в учебу. Я и сам решаю полностью погрузиться в подготовку к завтрашней контрольной. Натягиваю наушники на шею и включаю компьютер. Пока он загружается с тихим гулом, открываю свою собственную, почти пустую тетрадь по маркетингу и начинаю выписывать определения под диктовку — только так я могу что-то запомнить. Когда рабочий стол наконец появляется, я захожу в браузер, открываю страницу VK, но вместо ленты сразу перехожу к профилю Вьюгиной. Нахожу вкладку «Музыка». Не глядя, нажимаю на первый попавшийся трек в ее плейлисте — что-то спокойное, инструментальное — и погружаюсь в мир маркетинговых стратегий и определений.
***
Снежка
Мои глаза тяжелеют и неуклонно закрываются, но я отчаянно борюсь с этим, яростно моргая и продолжаю перечитывать одни и те же строки лекций, не обращая внимания на всплывающие сообщения. Смахиваю их раздраженным жестом и вновь приближаю фотографии, пытаясь вникнуть в суть. Внезапно на мое плечо ложится прохладная, знакомая рука, и я вздрагиваю от неожиданности, резко оборачиваюсь, но тут же облегченно выдыхаю, увидев папу. Натаниэль стоит рядом и смотрит на меня с тихой, отеческой обеспокоенностью. Я хмурюсь, сбитая с толку.
— Камилла сказала, что ты ничего не ела с обеда, — тихо произносит он, дотрагиваясь губами до моего лба, чтобы проверить температуру.
— Я не болею, — машинально отмахиваюсь я, одной рукой закрепляя на столе отлетевшие маленькие листочки с конспектами. — У меня просто завтра контрольная, от которой будет зависеть итоговая оценка. Не могу завалить.
Натаниэль молча гладит меня по волосам, и этот старый, успокаивающий жест медленно растворяет часть напряжения в плечах.
— Ты у меня всегда была ответственная, умница, — шепчет он, и в его голосе слышится и гордость, и какая-то тень. — Я сегодня созванивался с Сильвией.
Я непроизвольно кусаю губу, чувствуя, как в груди что-то сжимается, и медленно возвращаю взгляд на папу.
— Как она? — спрашиваю я.
— Переживает. Скучает, — пожимает он плечами, и в его движении читается усталая беспомощность. — Она хочет, чтобы Новый год ты встречала с ней.
— Я не хочу, — тут же, почти резко, мотаю головой. — Мне хватило прошлых праздников в такой… атмосфере.
— Прости, дочка, — вдруг, неожиданно для меня, бормочет отец, и я смотрю на него с недоумением и болью. — У тебя всегда был любимый праздник, а вся эта ситуация с мамой… она сильно испортила для тебя все новогодние чудеса.
— Пап, я вас не виню, — говорю я, накрывая своей рукой его большую на моем плече. — Никто же не знал, что так получится. Никто не хотел.
— Я правда любил ее, — грустно улыбается отец, и в этой улыбке — годы воспоминаний и горечи. — Любил сильно. Но в какой-то момент… все пошло под откос, и мы уже не могли остановиться.
Они просто не справились. С очередным, слишком тяжелым испытанием. Смерть бабушки и дедушки со стороны мамы очень подкосила ее. Она не захотела, не смогла разделить эту боль с нами, просто захлопнулась, как раковина. Отец пытался всеми силами вытащить ее, достучаться. Но у нее началась жуткая, всепоглощающая депрессия. Мы все пытались ей помочь. Папа не спал ночами, находил лучших врачей, и вроде бы они справились с самым страшным. Но мама… отплатила ему банальным, но таким болезненным ножом в спину. Она его предала, когда ему было тяжелее всего.
Всплыло то, что никогда не должно было всплывать между любящими людьми. Сильвия решила, что папа может бесконечно глотать ее боль, истерики, капризы, ядовитые выпады. Но он — живой человек. Он эмоционально выгорел дотла. В итоге они уничтожили друг друга, не оставив от былой любви и уважения ничего, кроме пепла.
Я встаю, чувствуя, как ком подступает к горлу, и крепко, изо всех сил обнимаю папу, прижимаясь щекой к его груди, слушая громкое, живое биение его сердца под рубашкой.
— Я тебя люблю, пап. И маму тоже люблю, — выдыхаю я, и голос предательски дрожит.
Он целует меня в макушку, и его объятие становится крепче, надежнее, будто пытаясь защитить от всех прошлых бурь.
— Главное, что с ней теперь все хорошо, — шепчет он мне в волосы, и в его словах нет злобы, только усталое принятие. — Она наладила жизнь.