— И с тобой тоже все хорошо, — настаиваю я, прижимаясь еще сильнее. — Ты должен быть счастлив.
Наступает тихое, но не тягостное молчание, и я просто стою, крепче обнимая отца, пытаясь хоть как-то, хотя бы на минуту, забрать у него ту старую, глухую боль, которая, я знаю, до сих пор тихо гложет его изнутри. В той ситуации он бы ничего не смог изменить. Невозможно заставить человека выздороветь, пока он сам не захочет этого. Отец пытался — не получилось. Боролся годами — не вышло.
Ирония судьбы: стоило ему исчезнуть из ее жизни, мама пошла на поправку. Бабушка как-то сказала, что их дары постепенно убивали друг друга, как два несовместимых химиката. Хорошо хоть, не дошло до полного истощения сил. У папы дар сильнее, поэтому он и принял на себя основной удар. Постоянные ссоры, полные взаимных обид, лишь подпитывали этот разрушительный процесс, и в конце все закончилось именно так.
Я хмурюсь от внезапного, горького осознания: у меня с Камилем вышло почти то же самое. Наши дары никак не взаимодействовали, только отталкивались, как одноименные полюса магнита. А с Каем… с Каем все иначе. Он — огонь, а я — лед, но в наших встречах нет разрушения, есть баланс, танец. Я верю, что мы связаны какой-то невидимой, тонкой, но прочной ниточкой. Бабушкины старые легенды о дополняющих дарах сейчас дают мне странную, тихую надежду верить только в лучшее.
— Снежка, — меня мягко выводит из раздумий голос отца. Я поднимаю голову, встречаясь с его взглядом. — Я заеду за тобой завтра после пар. Поедем в магазин, выберем новые новогодние украшения. Освежим атмосферу.
— Джек с нами поедет? — спрашиваю я, стараясь разрядить остатки тяжелой атмосферы, и на моем лице появляется легкая, искренняя улыбка.
— Обязательно! — смеется папа, и его глаза наконец светятся по-настоящему. — Он уже составил список. Главный пункт — снеговик ростом с него самого.
— А можно… как в детстве, сделать снежинки из настоящего льда? С узорами? — спрашиваю я, и в голосе слышится та самая, давно забытая детская надежда.
— Конечно, можно, — кивает отец, и в его улыбке столько тепла. — И балкон украсим.
Я снова утыкаюсь ему в грудь, закрываю глаза и просто наслаждаюсь этой тишиной, его присутствием и тихим обещанием нового, светлого праздника, который мы создадим сами.
Глава 22
Кай
Утро выдалось тяжелым. Я быстро собрался, стараясь не попадаться отцу на глаза после вчерашнего, и почти бегом устремился в университет. Ночь провел, уткнувшись в конспекты, и если бы мои друзья увидели меня сейчас, они бы не поверили своим глазам: Кай Фей, учит теорию. Виной всему — один очень действенный мотиватор с ледяными глазами, но ей об этом знать совершенно не обязательно.
Листаю на телефоне фотографии дела, вчитываюсь в скупые показания свидетелей. Прислоняюсь спиной к холодному оконному стеклу в коридоре и на мгновение отрываюсь от экрана. Смотрю, как студенты сонно проходят мимо: кто-то вглядывается в бегущие строки расписания на табло, две девушки что-то оживленно обсуждают у кофейного автомата. Замечаю Дорис, которая стремительно, с папкой в руках, направляется в свой кабинет.
Поднимаю одну ногу на подоконник, и возвращаюсь к своему расследованию. Рассматриваю фото страницы с пожилым свидетелем и с досадой замечаю, что кадр получился смазанным, адрес едва читается.
— Вот черт, — тихо шиплю я себе под нос, сжимая телефон в руке.
— Ты Кай?
Голос звучит прямо рядом. Я резко поднимаю голову от экрана и инстинктивно выключаю его, переводя взгляд на говорящего. Парень с пронзительными золотистыми глазами и смуглой, оливковой кожей. Его черные, угольно-темные волосы растрепаны. Снежка как-то в прошлый раз вела себя при нем настороженно. Я напрягаю память, стараясь вспомнить его имя, и в ответ лишь хмурюсь.
— Ага, — наконец отвечаю я, скрывая настороженность за нейтральным тоном. — А ты?
Он скрещивает руки на груди и облокачивается на подоконник рядом, вплотную ко мне. От него исходит легкий, но ощутимый холод, и я не могу понять, с чем это связано — с даром или просто с его настроением. Он даже не смотрит на меня, его взгляд блуждает по коридору.
— А я — близкий друг Снежки, — монотонно произносит он, и в его голосе нет ни капли дружелюбия.
— Окей. Имя-то напомнишь? А то я не собираюсь обращаться к тебе как «друг Вьюгиной», — огрызаюсь я, и в ответ получаю недовольный, холодный прищур.