— Наистерился? — равнодушно интересуется Ли, приоткрыв один глаз.
Ответом ей я с силой хлопаю дверью, выходя в коридор. Захожу в свою комнату и тут же падаю на кровать. Грудь тяжело ходит ходуном. Чтобы успокоиться, тянусь к старой, потрепанной книге — сборнику Пушкина. Она сама открывается на заломленной странице. На том самом стихотворении, что в детстве читала мне мама. Рядом с текстом вложено ее фото.
Я беру ее в руки. На снимке она смеется, запрокинув голову. Ее волосы, точно такие же, как у меня, — медно-рыжие, развеваются на ветру, словно живое пламя. Глаза, цвета теплого янтаря, прищурены от смеха, а в уголках губ играют ямочки. Она обнимает меня, маленького, прижимает к себе, и мне кажется, что я до сих пор чувствую запах ее духов — ваниль.
Провожу пальцами по ее лицу, стирая невидимую пыль, и вслух читаю знакомые до боли строчки. Голос срывается на шепоте.
— Как бы я хотел вернуться в тот день... — шепчу я, прижимая книгу к груди, прямо к тому месту, где ноет пустота.
— Я этого не хотел… Ты должна быть рядом, мама.
Неосознанно я принимаю позу эмбриона, подтягиваю колени к груди и зажмуриваюсь, пытаясь сжаться в комок, стать меньше, спрятаться от этого мира, который стал таким холодным без ее тепла.
Глава 3
Снежка
Нервно листаю тетрадь по «Дароведению» — листы вот-вот полетят веером. Судорожно перечитываю конспекты, написанные моим же нервным почерком, и украдкой, по десятому разу за минуту, посматриваю на экран телефона, проверяя время.
Мама настаивала в начале года на дополнительные пары с Дорис вечером. А я не сопротивляюсь, потому что хочу пересилить свой страх, который сидит глубоко в душе, как заноза, и не хочет испаряться, лишь обжигая изнутри ледяным холодом.
Пробегаю глазами по давно заученным строчкам и мечусь по коридору, как маятник, из угла в угол. Шепчу определения, вгрызаюсь в формулы, пытаясь понять. Вдруг телефон отзывается вибрацией в кармане, и я тут же его, достаю.
Нора Фраймель: Снежка, сегодня наш четверг кино в силе?
Снежка Вьюгина: Конечно. Только как закончится дополнительный с Дорис, я бегу к тебе. Надеюсь, твои знаменитые вафли будут!
Нора Фраймель: Естественно! Без них это уже не посиделка. Тогда не отвлекаю тебя!
От сообщения Норы на мгновение веет теплом, но его тут же сдувает ледяным сквозняком реальности.
— Снежка, можешь проходить, — за моей спиной раздается спокойный, уверенный голос.
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Возле кабинета стоит Дорис. Высокая, статная женщина с седыми волосами, убранными в строгую, но элегантную прическу. Ее лицо испещрено сеточкой морщин, говорящих скорее о мудрости, чем о возрасте, а глаза цвета старого серебра смотрят на мир с безмятежным, почти отстраненным спокойствием. Она одета в простое платье цвета хаки, а на плечи накинута мягкая шерстяная накидка.
— Здравствуйте! — срывается у меня, и я, кивнув, почти бегу в аудиторию, стараясь скрыть дрожь в руках.
Занимаю первую парту, ставлю перед собой сумку как баррикаду и достаю ручку, сжимая ее так, что костяшки белеют. Дорис неспешной, плавной походкой занимает свое место у стола, ставит кожаную сумку, извлекает из нее массивный ежедневник в переплете и неспешно пролистывает его, словно ища не запись, а вдохновение.
— Так, Вьюгина, — наконец произносит она, поднимая на меня взгляд. — А давай-ка так. Хватит мучиться с теорией. Переходим к практике.
Я непонимающе смотрю на нее, и ручка в моей руке сжимается еще сильнее. Дорис с мягким стуком захлопывает ежедневник и встает. Меня потряхивает.
Я опускаю глаза, рассматривая трещинку в столешнице.
— Что-то я не вижу у тебя особой радости, — она тихо хмыкает и подходит к подоконнику, где в горшке чахнет завядшая роза.
Легкое движение ее пальцев — и цветок тут же превращается в пышный, бархатистый бутон, будто его только что срезали с куста. От него даже тянется тонкий, сладкий аромат.
— Эта роза должна покрыться легкой, воздушной снежной дымкой. Не льдом, а именно инеем. Укрась ее.
Она кладет цветок ко мне на парту. Я сглатываю комок в горле и медленно, поднимаю на нее глаза.