— Здравствуйте, — делаю шаг вперед и протягиваю руку. Он смотрит на нее секунду-другую, оценивая, и только потом медленно, как бы нехотя, пожимает. Его ладонь сухая и сильная. — Я Кай Фей.
— И что же тебя, Кай Фей, привело сюда? — спрашивает он, и в его прищуренных глазах читается недоверие. Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Прямота, пожалуй, сейчас лучшая тактика.
— Я хочу расспросить вас об одном инциденте, который произошел на вашей улице примерно неделю назад. Об убийстве студента.
Софи нервно сглатывает и, отпустив шиншиллу на подоконник, начинает суетливо расставлять по холодильнику продукты из пакета, явно стараясь не смотреть в нашу сторону. Я достаю телефон, нахожу в галерее сохраненную фотографию Камиля и, сделав экран ярче, показываю ее Рудольфу Станиславовичу. Он неохотно берет мобильник, прищуривается и внимательно, долго рассматривает снимок.
— Я видел этого парня всего один раз в жизни. Вернее, не видел, а… — он замолкает, отдавая телефон обратно, и его взгляд становится жестче. — И с какой стати расследование доверили какому-то юнцу? Ты из полиции?
— Нет, — честно отвечаю я. — Но мой отец там работает. Это дело… оно продвигается слишком медленно. Я хочу понять, что происходит. Ускорить процесс.
Старик переводит взгляд на шиншиллу, которая сидит на подоконнике и смотрит прямо на него. Ее глаза на мгновение слабо блестят. Он тихо хмыкает, будто про себя.
— Зачем ты рискуешь? — говорит он уже более мягко, но все еще с неодобрением. — Лучше доверить это профессионалам. Не лезь не в свое дело, парень.
— Я буду с вами полностью честен, Рудольф Станиславович, — говорю я, встречаясь с ним взглядом и стараясь, чтобы в моих глазах он увидел не юношескую горячность, а серьезное намерение. — Я рискую ради своей сестры. И ради девушки, которая мне очень дорога.Знаю, что у меня нет на это никаких прав или полномочий. Но не могу сидеть сложа руки, пока какой-то маньяк разгуливает по улицам и может снова нанести удар. Я… я просто боюсь за них. Понимаете?
Он хмурится, и в его взгляде появляется что-то похожее на понимание, смешанное с усталостью. Он переводит взгляд на Софи, которая, закончив с холодильником, поворачивается и замирает под его пристальным взглядом.
— Дедуль, нет, это не я! — сразу же отмахивается она, понимая его немой вопрос. — Это его одногруппница.
Рудольф Станиславович хмыкает, подходит к подоконнику и забирает Элис на руки, гладя ее по спинке.
— Рудольф Станиславович, пожалуйста, — снова обращаюсь я к нему, уже умоляюще. — Расскажите, что вы видели тем вечером. Любую мелочь. Он качает головой, и его лицо становится серьезным, почти мрачным.
— Не советую соваться в то место, сынок. И другим не советую.
— В какое место? — хмурюсь я, чувствуя, как внутри все настораживается.
— Даже если я тебе все расскажу, — прищуривается он, и его взгляд становится пронзительным, — я не горю желанием, чтобы потом на меня повесили всех собак, когда это дело все-таки раскроют. Меня и так уже один раз проигнорировали.
— Весь наш разговор останется между нами, — говорю я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Я даю слово. Мне нужна только информация, чтобы понять, как защитить близких.
Он снова смотрит на шиншиллу у себя на руках. Та смотрит на него своими черными бусинками. Он медленно кивает, будто получил какой-то знак, и скрещивает руки на столе, облокачиваясь на них.
— Правда, не знаю, чем тебе поможет то, что я видел, — говорит он, и в его голосе слышится сомнение. — Но, пожалуй, ты прав. Лучше перестраховаться. И девочкам своим передай — пусть за километр обходят то жуткое место. Не ходить там.
Я киваю, не придавая пока особого значения его мрачной формулировке «жуткое место». Он мнется, посматривая на Софи. Та стоит, оперевшись о раковину, и смотрит в пол, явно чувствуя себя не в своей тарелке.
— Внучка, можешь выйти ненадолго? — просит он ее спокойным, но не терпящим возражений тоном. — На пять минут.
Софи без слов кивает и, бросив на меня последний быстрый взгляд, выходит из кухни, прикрыв за собой дверь.
— Почему вы не хотите, чтобы она слышала? — тихо спрашиваю я, хотя догадываюсь.
— Для нее я — примерный дедушка, который ворчит на погоду и смотрит сериалы, — усмехается он, но в усмешке нет веселья. — А то, что я скажу… там будет не для девичьих ушей. Я люблю, бывает, крепкое словцо ввернуть, а она меня потом отчитывает. Да и не хочу, чтобы лишнее в голове крутилось. Пусть лучше не знает некоторых деталей.