— Ты прав, — неожиданно соглашается бабушка, и в ее голосе слышится легкая грусть. — В наше время с этим, может, и было проще. Или сложнее. Неважно. Главное — не упустить.
Я хмыкаю, и на губах появляется первая за сегодня настоящая, хоть и слабая улыбка. Подношу трубку ближе.
— Бабуль, дедуль, спасибо вам огромное, — говорю я, и голос уже звучит тверже. — Вы правы. Я пойду к нему. Мы сегодня… мы не на очень хорошей ноте разговор закончили. Нужно это исправить.
— Удачи тебе, внучка, — ободряюще говорит дед. — И никого не слушай, кроме своего сердца. Свое счастье нужно строить самостоятельно, помни это.
Бабушка что-то еще пытается сказать ему, но голос ее обрывается — звонок внезапно сбрасывается. Видимо, связь подвела. Я не перезваниваю. Их слова уже сделали свое дело. Засовываю еще теплый от разговора мобильник в карман толстовки, резко, почти с силой открываю тяжелую дверь балкона и выхожу обратно в душный, теплый коридор. Дверь захлопывается за мной с глухим, окончательным щелчком замка. Быстрыми шагами я преодолеваю короткое расстояние до тяжелой двери, ведущей к лифтам.
В голове стучит одна мысль: «Нужно увидеть его. Сейчас». Прикасаюсь ладонью к холодному металлу, толкаю дверь… И замираю на пороге. Напротив, с поднятой рукой, замер у кнопки звонка Кай. Мы стоим в полуметре друг от друга в узком пространстве лифтового холла, и время будто замирает. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами — в них читается тревога, усталость, растерянность и что-то еще, какая-то беззащитность, от которой мое сердце делает болезненный, радостный кувырок и начинает бешено колотиться где-то в горле.
Все мысли, все страхи, все приготовленные слова разлетаются в прах. Я делаю шаг вперед, почти падаю, и крепко, изо всех сил обнимаю его, вжимаясь лицом в плотную, холодную от улицы ткань его куртки. Чувствую под щекой твердые пряжки ремней рюкзака, который он не снял. Он сначала не двигается, застыв как статуя. Я чувствую, как напряжены его плечи под моими ладонями, слышу его сбивчивое, прерывистое дыхание прямо у самого виска. А потом — глухой, учащенный, отчаянный стук его сердца, словно эхо моей собственной сумасшедшей дрожи. Проходит минута, может, целая вечность, в которой существует только этот звук и холод его куртки под щекой. И вот его тело наконец смягчается, сдается. Кай тяжело, с надрывом выдыхает, опускает подбородок мне на макушку, и его руки — сначала осторожно, почти нерешительно, потом все крепче, сильнее — обвивают мою талию, прижимая так близко, что, кажется, наши сердца начинают биться в одном, общем, безумном ритме, и граница между нами стирается.
— Снежик, — его голос низкий, с хрипотцой, и он звучит прямо у меня в волосах. — Каждый раз, когда ты закрываешься, уходишь в себя… мне кажется, я теряю тебя. С каждым разом все больше. Я… я хотел бы оградить тебя от всего плохого. Спрятать от всех и всего. Это эгоистично, да? Я знаю. Но просто отпустить… смотреть, как ты борешься в одиночку… Это самое сложное, что я могу представить.
Я не могу найти слов в ответ. Все, что я хотела сказать — оправдания, объяснения, попытки выразить свой страх — все это растворяется в этом объятии. Я лишь сильнее болезненно прижимаюсь к нему, пряча лицо в складках его куртки, и мои пальцы вцепляются в ткань на его спине, будто боюсь, что он испарится.
Он гладит меня по волосам, по спине, медленными, успокаивающими движениями, и продолжает в его обычно таком уверенном голосе проскальзывает нервная, вибрирующая нота неуверенности:
— Прости. Сложно найти подходящие слова. Они все кажутся такими… странными. Не могу выразить… всё, что на душе сейчас.
Он слегка отводит голову, пытаясь поймать мой взгляд, но я не отстраняюсь, не готова еще к разговору глаза в глаза, боюсь, что если увижу его полностью, все нахлынет с новой силой.
— Не надо слов, — наконец выдыхаю я, и мой голос — всего лишь хриплый шепот, приглушенный тканью. Я отвожу голову назад, всего на сантиметр, чтобы он точно меня услышал, но не отпускаю его. — Давай… давай просто постоим так. Помолчим. Только не отпускай.
Он снова опускает подбородок на мою макушку, и я чувствую, как его тело окончательно расслабляются. Его дыхание выравнивается, становится глубже.
— Согласен, — он тихо усмехается, и звук этой усмешки — теплый, живой, настоящий. — Пока я не наговорил еще большей ерунды. Просто помолчим.