— С таких, что Рудольф отказался разговаривать, — произносит отец, и я чувствую, как по спине пробегает холодок.
Перевожу взгляд на него и вижу, как его лицо меняется, становясь еще более темным и злым, будто туча перед ударом грома.
— Я тут причем? — держусь до последнего, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри все сжимается.
— Кай, выключи дурака, — повышает голос отец, и я замечаю, как Ли вздрагивает всем телом, прижимая уши.
— Мы можем продолжить этот диалог на кухне? — настаиваю я, стискивая зубы.
Резким движением выключаю свет, будто отсекая эту пыльную, залитую желтым светом комнату, и выхожу в коридор, не оглядываясь. Медленно, почти волоча ноги, иду по темному коридору. В кухне пахнет вчерашним ужином и одиночеством. Зайдя, сразу ставлю чайник, слыша, как его шипение заполняет тягостную тишину. Чувствую, что мне больше не дадут спокойно лечь обратно в кровать, эта мысль вызывает лишь усталую злость. Отец закрывает за собой дверь с тихим щелчком, который звучит громко, как взвод курка, и облокачивается о кухонный стол, его пальцы барабанят по пластику. Я достаю кружку и банку с кофе, движения механические, чтобы занять руки.
— Кофе будешь? — спрашиваю я, пытаясь разрядить напряженную, густую обстановку, но голос звучит фальшиво.
— Кай, кто тебе позволил вмешиваться в расследование? — спрашивает отец, игнорируя мой вопрос.
Его слова падают, как тяжелые капли. Я пожимаю плечами, делая вид, что внимательно изучаю банку, и слышу за спиной его раздраженный, резкий выдох.
— Что тебе Рудольф сказал? — спрашиваю я, насыпая кофе в кружку, стараясь, чтобы рука не дрожала.
— Когда ты со мной разговариваешь, — он внезапно дергает меня за плечо, грубо разворачивая к себе. Его пальцы впиваются в ткань футболки. — Будь добр, смотри мне в глаза.
Я поднимаю взгляд, встречаю его жесткие, стальные глаза и чувствую, как внутри все леденеет.
— Что ты хочешь от меня услышать? — спокойно, почти холодно спрашиваю я, выдавливая из себя это спокойствие.
— Неужели тебе надо тысячу раз повторить? — повышает голос отец, и его скулы резко выступают. — С первого раза не дошло? Кого я воспитал.
— Кого? — хмыкаю я, скрещивая руки на груди в защитном жесте, чувствуя, как стена между нами вырастает еще выше. — Моим воспитанием занималась мать, пока ты был занят сутки напролет.
— Я работал, чтобы вы с Гердой ни в чем не нуждались, — раздраженно бросает он, и в его голосе впервые проскальзывает что-то, кроме гнева, — усталая горечь. — А ты уже на шею сел. Из-за твоих выходок меня могут уволить.
— Что же я такого сделал, чтобы тебя уволили? — выдавливаю я, ощущая, как гнев начинает кипеть и у меня, поднимаясь из глубины.
— Лезешь туда, куда не следует, — психует отец, сжимая кулак так, что костяшки белеют. Я сглатываю ком в горле, чувствуя, как учащенно бьется сердце.
— Почему вы только сейчас собираетесь к нему? Он — главный свидетель, — произношу я, пытаясь перевести разговор в логическое русло.
— Как приказывают сверху, так и действуем, — бормочет он, отводя взгляд, и в этом жесте читается беспомощность, которая злит его еще больше.
— Я сделал это за вас, — пожимаю плечами, и в голосе прорывается дерзость, которой я уже не могу сдержать.
— Ты поставил на стоп расследование, — говорит он, и его губы нервно дергаются. В этих словах — не просто обвинение, а приговор.
Я замолкаю и прикрываю глаза, делая глубокий, неровный вдох, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. Я разжимаю скрещенные на груди руки, опуская их вдоль тела. Ощущаю, как горячий, слепой гнев во мне застывает, превращаясь в холодную, тошнотворную догадку. Он прав. Не в том, что кричал, а в сути. Я действовал импульсивно, думая, что бью в самую точку, а вместо этого взорвал мину под ногами у него.
— Что же теперь делать? — спрашиваю я уже без вызова, по-деловому, сжав челюсти. Внутри — пустота и холодный расчет.
Отец смотрит на меня оценивающе, впервые за этот разговор не как на неразумного ребенка, а как на соучастника провала, с которым нужно разгребать последствия. Его взгляд становится сосредоточеннее.
— Тебе — ничего. Абсолютный ноль активности. Забываешь, как звали того человека. Забываешь, где был. Ты просто неудачно погулял и попал в переделку, о которой уже пожалел. А я… — он замолкает, глядя в окно на светлеющее небо, и его плечи слегка опускаются. — Я отрабатываю этот день. Иду к нему по приказу, составляю протокол, что свидетель ничего внятного сказать не может, память отшибло. Начальству этого хватит для галочки. Возможно, дело уйдет в архив.