И что? Убийца будет гулять на свободе? Вслух я этого не произношу, лишь молча, наблюдаю за отцом, впитывая каждую морщину на его лице. Он подходит к столу, берет свою кружку с остывшим кофе, делает глоток и морщится, будто глотает горечь.
— А увольнять меня не будут. Вот такая у нас работа, сынок. Не рыцарство. Окопная грязь. Он ставит кружку с таким звонким стуком, что я вздрагиваю, и натягивает форменную куртку, висевшую на спинке стула. Движения резкие, отточенные годами.
— Ладно, — говорю я ровно, намеренно опуская плечи, изображая усталую покорность, сломленность. — Я понял.
— Что именно ты понял? — он резко поворачивается, сужает глаза, не веря, выискивая подвох.
— Что я своим порывом ставлю под удар не только себя. И что лезть напролом без плана — идиотизм. — Я отхожу к раковине, будто отстраняясь, и заливаю кипятком кофе. Пар обжигает лицо. — Расслабься. Лепить из меня твоего преемника не нужно.
Он молча изучает меня, его взгляд скользит по лицу, ищет трещину в этой новой, ледяной маске.
— Конкретнее, Кай.
Я медленно поворачиваюсь к нему, держа в руках горячую кружку. Мое лицо должно быть пустым, безэмоциональным, как чистый лист.
— Это значит, что к Рудольфу и ко всей этой истории я больше не подойду. Слово даю.
Фраза «слово даю» висит между нами, тяжелая и звонкая, как металл. Он знает ее вес с детства. Видит, что я не держусь за нее как за щит или уловку, а просто констатирую факт, холодно и окончательно. Кажется, он верит. Напряжение в его скулах чуть смягчается, плечи теряют былую жесткость.
— Умный вывод. Наконец-то. — Он забирает фуражку со стола, движение все еще резкое, но уже без прежней слепой злости. — И ты забываешь об этом деле.
— Уже забыл, — бросаю я в пол, глядя на свои босые ноги, чтобы не встретиться с его взглядом.
Дверь захлопывается с негромким, но финальным щелчком. Я не шевелюсь, стою посреди кухни и слушаю, как заводится мотор автомобиля, ревет на холодную, затем звук удаляется и растворяется в утренней тишине. Только когда наступает полная, гулкая тишина, я подхожу к окну. Смотрю не на дорогу, по которой он уехал, а в сторону темного, еще спящего массива города, туда, где должен быть дом Рудольфа. Слово я дал. И сдержу.
Я не подойду к Рудольфу. Он уже пустая гильза, стреляная, бесполезная. Я отворачиваюсь от окна, и в тишине кухни, среди запаха остывшего кофе, рождается новый план, холодный, четкий и безжалостный, как лезвие. Отец играет в свою долгую, грязную игру на чужом поле, по чужим правилам. Хорошо. Значит, мне нужна своя игра. И свое поле. Я не лезу туда, куда не надо. Я нахожу другое место. Другую точку давления. Ту, о которой он даже не догадывается. Тишина вокруг меня больше не давит — она теперь союзник, пространство для мысли. Кофе, к которому я так и не притронулся, остывает, покрываясь пленкой. Я оставляю кружку на столе и возвращаюсь в комнату.
***
Выскакиваю из подъезда, спотыкаясь о высокий, ненавистный порог. Перепрыгиваю через несколько ступенек за раз, и ледяной, как удар, воздух резко ударяет в лицо, заставляя вздрогнуть всем телом. С ходу натягиваю куртку, судорожно просовывая одну руку, потом вторую, на ходу ловлю концы молнии и застегиваю ее, едва не защемляя пальцы. Тяну капюшон на голову, и почти сразу перехожу на бег. Тротуар под ногами — не чистый асфальт, а предательская снежная каша, подмерзшая коркой за ночь. Ноги скользят, я почти падаю, ловлю равновесие, широко расставив руки, и рвусь вперед, резко обгоняя медлительных прохожих. Их дыхание висит в морозном воздухе белыми, ленивыми клубами. У меня изо рта тоже валит пар, горячий и частый, обжигающий сухие губы. Дыхание сбивается, рвется из груди прерывистыми спазмами; я делаю несколько глубоких, рваных вздохов, пытаясь прогнать огненную ломоту в легких.
Огни магазинов, мишура гирлянд, растянутая вдоль всей улицы, плывет мимо, расплываясь в глазах от скорости и нехватки воздуха. Я не смотрю по сторонам. Только вперед, концентрируясь на дороге. Мимо оранжевых, уютных квадратов окон, мимо смеха пары, вышедшей из кафе, мимо резкой, едкой вони бензина от проезжающей мимо машины. В боку предательски начинает ныть, и я вынужденно останавливаюсь, упираясь руками в колени, чтобы отдышаться. Вдруг в кармане звонит мобильник. Я, не глядя, нащупываю его и глушу вызов, не в силах произнести ни слова. Потом медленно выпрямляюсь и снова иду, переходя на быстрый шаг по улице, за которой уже виднеется знакомый силуэт университета. Спустя пару минут прохожу мимо курящих студентов, даже не поворачивая головы, и захожу на территорию учебного заведения. Достаю телефон, проверяя время, и замечаю пропущенный от Снежки. Недолго думая на автомате, перезваниваю ей, чувствуя, как сердце все еще колотится где-то в горле.