— Чего в темноте? — хмыкает он включая свет и движется к рабочему столу.
Ставит на стол кружки и нажимает кнопку системного блока.
— Кай, я могу посмотреть сборник Пушкина? — спрашиваю я и Кай резко разворачивается ко мне.
Его взгляд встревоженный и одновременно не решительный. По его выражению лица не понимаю можно ли поэтому открываю. Страница с шелестом переворачивается и замечаю обратную сторону фотографии.
— Мое самое большое счастье.
Читаю я вслух и переворачиваю фотографию на ней запечатлен радостное мгновение которое никогда не повторится, оно всегда останется на этом снимке и в памяти Кая. Фей подходит ко мне и забирает книгу опускает ее на тумбочку и старается поймать мой взгляд который прикован к фотографии.
— Мне тут лет пять, — говорит он опуская глаза на изображение. — Отец невзначай сфотографировал пока я рассказывал какие-то мысли из головы. Мама всегда любила фантазировать и с удовольствием слушала мои истории.
Он замолкает и садиться на кровать жестом предлагая мне присесть. Я занимаю место рядом и передаю ему фотографию. Кай садится поудобнее запрокинув ноги, скрещивает их. Его пальцы медленно, с каким-то гипнотическим напряжением, водят по краю фотографии. По ребёнку с мечтательными глазами. Он молчит так долго, что я уже начинаю слышать биение собственного сердца. Вдруг Кай поднимает взгляд.
— Я должен тебе рассказать, — говорит Фей тихим голосом. — О том… что с ней произошло. По телефону я не мог сказать, но сейчас я готов.
Я замираю. Просто жду, чувствуя, как ладони становятся влажными.
— Мне было семь, — начинает Кай, и каждое слово даётся ему с усилием, будто он вытаскивает из себя иголки прошлого, вросшие в самое сердце. — Мама пекла фирменный яблочный пирог. Она сказала… сказала не открывать духовку, но я не послушал.
Фей замолкает, его взгляд затуманивается, уходит в тот самый день, который медленно убивает его изнутри.
— С помощью дара я хотел ускорить процесс и порадовать маму. Глупо надеялся, что могу сотворить чудо, — в его глазах появляется что-то щемящее и детское — на миг. А потом оно гаснет, затмевая тьмой. — Воспользовавшись даром пламя не коснулось пирога, а пошло дальше. Оно ударило по газовой трубе.
Вздрагиваю от услышанного, а Кай произносит это монотонно, как заученную молитву отчаяния, но я вижу, как дёргается мышца на его скуле.
— Раздалось шипение и едкий запах. Мама вбежала, оттолкнула меня… При этом улыбалась будто все-так и должно быть. Велела бежать к тёте Наде. А сама…
Кай замолкает опуская глаза на пол сглатывая и прикрывает глаза.
— Я побежал. А потом… грохот. Взрыв.
Он произносит это тихо. Я дотрагиваюсь до его ладони своей и он ее сжимает.
— Она сгорела. Заживо. Потому что я не послушался. Отец прав, я убил ее.
Вторую руку кладу на его подрагивающие спину и аккуратно глажу обдумывая дальнейшие слова.
— Кай, — начинаю я тихо, медленно. — Ты был ребёнком. Семилетним мальчиком, который хотел сделать маме приятно. Который верил, что его дар — это что-то хорошее, волшебное. Ты не мог знать. Не мог предвидеть.
Он молчит, но я вижу, как он прикрывает глаза сильнее сжимая мою руку.
— Ты несёшь эту вину, как камень, который с каждым годом становится только тяжелее. Но вина — это не цепь, которую нельзя сбросить. Это урок. Страшный, несправедливый, сжигающий душу — но урок. Твоя мама… — я делаю паузу, подбирая слова, которые не ранят ещё больше, а, может, смогут хоть немного залатать душу. — Она бы не хотела, чтобы её мальчик всю жизнь горел в потоке мыслей. Она любила тебя. Любила твои фантазии, твой свет. Разве её любовь была для того, чтобы ты закапывал себя заживо?