— Не то чтобы, — говорю, откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди защитным жестом. — Просто играли.
— Подробностей не будет? — интересуется Нора, и в её голосе сквозит театральное любопытство. Она берёт свой мобильник, тщательно протирает экран краем рубашки и ставит его на подоконник, подстраивая угол, отвлекаясь. — Или у вас всё переросло в большее, чем просто игра?
Цокаю языком, закатываю глаза, вбирая воздух, чтобы сдержать вспышку досады.
— Нора, свои фантазии оставь при себе, — произношу я ровным, но твёрдым, как лезвие, голосом, стряхивая со стола невидимую пыль резким движением ладони. — Увидимся на балу. Я уже опаздываю.
Фраймель на экране надувает губы, изображая преувеличенную, карикатурную обиду, и смотрит на меня большими глазами. Я не выдерживаю её взгляда, чувствуя, как терпение обрывается, и протягиваю руку к мышке, с лёгким, но финальным щелчком сбрасываю видео-звонок. Экран гаснет, на мгновение отражая моё напряжённое лицо. Глубоко вздыхаю, разряжая тишину. Закидываю мобильник в маленькую белую сумку из замши так, что он глухо стучит о дно. Туда же кладу карточку студента и карманное зеркальце в стальной оправе — оно звонко, стучит о корпус телефона.
Подхожу к шкафу, открываю дверцу. Пальцы нащупывают шершавый, знакомый до боли чехол. Достаю его, тяжеловатый и длинный, и осторожно, почти благоговейно, кладу на покрывало кровати, стараясь не помять ткань. Вдруг в дверь стучат — три чётких, не терпящих возражения ритмичных удара. Замираю на секунду, сердце ёкает, затем выпрямляю спину, собираясь, и открываю.
— Дочь, готова? — спрашивает папа, уже проходя в комнату мимо меня, его взгляд скользит по пространству.
— Осталось только платье, — говорю я, указываю головой на свёрток на кровати, не выпуская из рук дверную ручку, как якорь.
Он улыбается, его взгляд мягко, оценивающе скользит по моей причёске, останавливается на аккуратно подведённых глазах, и в его взгляде я читаю тихую одобрительную гордость.
— Красиво, — коротко кивает он, и в этом одном слове — целое одобрение. — Подожду на кухне. Не торопись.
Он проводит ладонью по моему плечу — тёплый, грубоватый жест безмолвной поддержки, от которого на мгновение становится спокойнее — и выходит, тихо прикрывая за собой дверь, оставляя меня в наступившей тишине. Я вздыхаю, звук выходит глубоким, шумным, сбрасывая с себя остатки напряжения. Подхожу к кровати, пальцы находят маленькую металлическую собачку-молнию. Расстегиваю её — звук резкий, рвущий тишину, звук начала. Из раскрывшегося чехла появляется тёмно-синий шелк, переливаясь тусклым блеском. Достаю платье, ощущая под пальцами прохладную, тяжёлую ткань. Вешаю его на дверцу шкафа, давая расправиться складкам. Затем возвращаюсь к центру комнаты, к себе в зеркале, делаю ещё один короткий вдох. Поднимаю руки к воротнику рубашки. Пальцы нащупывают первую пуговицу, и я медленно растегиваю её.
***
Расправляю плечи, когда отец подъезжает к университету, сжимаю мобильник в руке так, что края впиваются в ладонь, и смотрю на компании студентов, которые собрались вокруг нашего корпуса. Девушки в красивых, переливающихся платьях, и на их лицах уже есть маски — таинственные, нарядные, а парни в строгих, темных костюмах. Замечаю хоккеистов чуть поодаль от входа: из них только парочка парней надели костюмы, а остальные — в привычной, грубоватой одежде с эмблемой команды.
Перевожу взгляд на еще одну компанию студентов и замечаю несколько лиц из своей группы, чувствуя легкий укол чужого любопытства. Вздыхаю, сжимая телефон еще сильнее, и смотрю на экран — от Норы еще нет сообщения, что она на месте, но в любую секунду она может телепортироваться, как всегда. Вздрагиваю, когда на мою руку, ложится широкая, прохладная ладонь отца, и я сразу, почти судорожно, перевожу взгляд на него.
— Все хорошо, Снежка? — спрашивает он, внимательно вглядываясь в мои глаза, а я лишь киваю, сжав губы. — Не переживай ты так. Все хотят повеселиться сегодня, да и ты, думаю, тоже. Вы заслужили, все-таки сдали зимнюю сессию.