— Дело не в этом, пап, — выдыхаю я, и выдох получается неровным, сдавленным. — Ты ведь новости читал? Про Камиля знаешь?
— Мать твоя сообщила, — говорит он, опуская глаза, и в его голосе появляется тяжелая, знакомая нота. — Дочь, расследование ведь еще идет, и убийцу не нашли. Если ты боишься оставаться с кем-то — уговори Нору или того парня, чтобы вы держались вместе.
Я кусаю губу до боли и возвращаю взгляд на команду Камиля, чувствуя, как в груди затягивается холодный узел.
— Многие в университете на меня смотрят с сожалением и грустью, — говорю я, слова выходят тихими, продираясь сквозь ком в горле. — Но есть и те, которые с усмешкой или презрением. Но я ведь не могу всю жизнь нести траур. Для меня это — очередной опыт, местами горький и больной, но в нем и полно счастливых моментов.
Отец гладит мое запястье, медленно, успокаивающе, привлекая внимание, заставляя сосредоточиться на его прикосновении.
— Наплюй на чужие взгляды, у них своя жизнь, а у тебя своя, — говорит он ободряюще, улыбаясь. — Если за каждым гнаться — упустишь драгоценное время и радостные моменты в жизни. Самое главное, что в твоем окружении есть люди, которые готовы обсуждать с тобой все что угодно и в беде спасти.
Я киваю, опуская глаза на тонкую синюю веревочку на правой руке, перебирая ее узелки пальцами.
— Беги, Снежка, — говорит отец, похлопывая по руке легонько. — Если не ошибаюсь, Нора пришла.
Я бросаю взгляд на ворота и замечаю зеленое пятно платья подруги. Поворачиваюсь к папе, на мгновение чувствуя прилив детской нежности, и звонко чмокаю его в щеку, как в детстве, и уже тянусь к ручке двери, открывая ее, холодный воздух бьет в лицо.
— На связи, па, — говорю я, выбираюсь из машины, закрываю дверь и машу ему на прощание.
Он медленно отъезжает, а я натягиваю на лицо невольную, защитную улыбку и приподнимаю край платья, бережно собирая ткань в руке, чтобы не намочить ее о снег, которого насыпало за ночь и день прилично. Нора оборачивается в тот момент, когда я, сделав несколько быстрых шагов, заключаю ее в объятия, прижимаясь к знакомому запаху ее духов. Она на мгновение теряется, но обнимает в ответ крепко.
— Ну, что, готова всех затмить сегодня? — отстраняется Нора, улыбаясь широко и лукаво, ее глаза блестят из-под маски.
— У меня настрой оторваться по полной, — говорю я сдержанно, но подмигиваю подруге, пытаясь заразиться ее энергией.
— Не слышу, — приподнимает она бровь, скрещивая руки на груди, принимая позу строгого судьи.
— Нора, не придуривайся, — говорю я и хочу уже забрать у нее свою маску со снежинками по бокам, протягивая руку, но она ловко, с хитрой ухмылкой, прячет ее за спиной.
— Снеж, дай мне понять, что ты сегодня готова зажечь так, что стены будут ходить ходуном.
— Ну ты и загнула, — нервно усмехаюсь я, чувствуя, как на щеках разливается жар, но ее лицо мгновенно становится серьезным.
— Я жду, — говорит она, упирая руки в бока и выжидающе наклоняя голову.
Закатываю глаза, ощущая смесь неловкости и азарта, и оглядываюсь по сторонам: из компаний остались только хоккеисты, но перед ними у меня и так репутация не очень. Ладно, все равно. Живем один раз. Делаю глубокий вдох, заполняя легкие ледяным воздухом, зажмуриваюсь на секунду и кричу, что есть мочи, выпуская наружу все напряжение:
— СЕГОДНЯ Я ОТОРВУСЬ ПО ПОЛНОЙ!
— Моя девочка, — улыбается Нора сияющей, победоносной улыбкой и снова обнимает меня, похлопывая по спине.
Слышу громкий свист от парней из хоккейной команды и сдержанные, но слышные смешки.
— Вьюгина, бал еще не начался, а ты уже навеселе? — выкрикивает кто-то из толпы парней, а Нора резко поворачивается к ним и, не долго думая, показывает средний палец, дерзко задирая подбородок.
Фраймель, наконец, передает мне маску, и я осторожно провожу кончиками пальцев по холодным блеском на ней. Она переливается под уличным фонарем синими, белыми оттенками, как настоящий иней.
— Снежка, ну такого я от тебя не ожидал, — слышу голос Адама совсем близко, с удивленной усмешкой, и поднимаю глаза, встречая его взгляд.
— Лучше быть непредсказуемой, нежели той, которую могут просчитать, — говорю я, протягивая ему маску. — Поможешь?