— Идиот, — выплевывает парень в плаще, его голос полон презрения, и помогает встать своему союзнику, хватая того за локоть. Тот, в свою очередь, с трудом пытается скрыть часть обожженного, покрасневшего лица.
— Двое на одного, — хмыкаю я, чувствуя, как кровь сочится сквозь пальцы. — И как ты собрался Снежку спасать? Если со мной в одиночку справиться не можешь.
Замечаю, как парень с ожогами снова пропадает, растворяясь в воздухе. Невидимка, значит. Закатываю глаза, чувствуя нарастающее отчаяние. Вокруг меня везде становится слишком много льда. Он пополз по стенам, сковывая доски белым, сверкающим панцирем, и даже пол под ногами покрылся скользкой, твердой коркой. Этот ублюдок в плаще не просто метал льдинки — он менял саму среду, превращал комнату в ледяную ловушку, в холодильную камеру.
Воздух режет лёгкие, каждый выдох превращается в облако пара, а вдох обжигает холодом. Моё кольцо огня сжимается до жалкого, потрескивающего ореола вокруг запястий, едва отгоняя холод, который все глубже проникал в тело. Парень в плаще стоит неподвижно, его руки раскинуты в стороны. Он даже дышит ровно, спокойно, в отличие от моих прерывистых, хриплых вздохов.
— Кончается воздух, да? — его голос звучит отовсюду, отражаясь от ледяных, зеркальных поверхностей, многоголосым эхом. — Огонь питается кислородом. Жизнью. А здесь теперь только холод и смерть.
Он прав. Я чувствовал, как жар внутри меня гаснет, высасываемый всепроникающим, неумолимым холодом. Рана на боку ноет тупой, леденящей болью, отдавая в спину. Мысль о Снежке, о ее испуганных глазах, о ее безопасности — единственное, что не дает коленям подкоситься, что заставляет сердце биться сквозь боль. Я делаю шаг, и нога чуть не едет по скользкому льду. Из тени, откуда я уже не ждал, метнулся иний.
Он обвивает лодыжку, как змея, и тут же лёд смыкается, приковывая ногу к полу с железной хваткой. Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но ботинок зажат намертво, холод проникает сквозь кожу.
— Один на один, говоришь? — усмехается парень, наконец-то сдвинувшись с места.
Он идет медленно, не спеша, наслаждаясь моментом, его шаги глухо отдаются по льду. В его руке медленно вырастает длинный, идеально заострённый шип прозрачного, синего льда.
— Наивный. Мы — команда. Он наносит неожиданные удары. А я... заканчиваю.
Ледяной шип замирает у меня перед лицом. Холод от него обжигает кожу, заставляя ресницы покрываться инеем. Я вижу своё искажённое, измученное отражение в его гранях — бледное, с синяком на щеке, с тлеющей искрой бессильной ярости в глазах. Но ярость — тоже топливо. Я перестаю бороться со льдом на ноге. Перестаю тратить последние силы на попытки вырваться. Вместо этого я концентрируюсь на боли. На жгучем холоде в ране. На ледяных тисках на лодыжке. На страхе за Снежку, который жжет сильнее любого огня.
Я вбираю в себя весь этот холод, всю эту чужую, враждебную энергию, и... подпускаю её к самой сердцевине своего дара. К тому маленькому, едва тлеющему угольку, что ещё теплится внутри, под грудью. Там, где сталкиваются абсолютный холод и неугасимый жар, рождается не пламя. Рождается взрыв. Я не формирую шар или пламя. Я просто отпускаю всё. Всю сжатую, сконцентрированную энергию сразу. Раздается глухой, сокрушительный хлопок, будто лопнул стальной шар. Лёд, сковывавший мою ногу, не растаял — он рассыпался на мелкую, сверкающую, как алмазная пыль, крошку.
Волна сжатого, раскалённого воздуха ударила от меня во все стороны, сбивая с ног парня в плаще и вырывая из ниоткуда сдавленный, болезненный крик невидимки. Ледяные наросты на стенах покрываются паутиной трещин с резким, сухим треском. В глазах темнеет от боли и истощения, в ушах звенит, но я, шатаясь, не позволяю себе упасть. Я рвусь вперёд, не на парня, который пытается прийти в себя, отряхиваясь, а на звук того крика, на место, откуда он донёсся. Моя окровавленная, дрожащая рука впивается во что-то невидимое, но твёрдое — в плечо. Я не пытаюсь его удержать. Просто отдаю ему весь остаточный жар, всю ярость, всё, что оставалось в резерве, через прикосновение. Под моей ладонью воздух дрожит, шипит и пахнет паленой тканью, и материализуется Ник — с дико вытаращенными, полными ужаса глазами и дымящейся, обугленной тканью на плече.