— Эй, — говорю я, и мой голос, слабый, но четкий, режет воздух.
Нора закатывает глаза и, проследив за взглядом Адама, замечает сугроб и меня в окне. Ее лицо искажает гримаса ужаса.
— Снежка, ты с ума сошла? — выпаливает Адам, резко поворачиваясь, его глаза широко раскрыты.
— Давно уже, — усмехается Нора, но в ее усмешке слышится тревога. Она поднимает руку, и воздух рядом с ней замирает. — Я, пожалуй, сделаю проще...
Но я уже не слышу конца ее фразы. Из глубин здания доносится приглушенный, но полный боли крик. Мое сердце замирает, а затем начинает биться с бешеной силой. Я резко оборачиваюсь от окна, спотыкаясь в полутьме. Замечаю сталый, покосившийся стол, на котором стоит керосиновая лампа. Прищуриваюсь, подхожу ближе, и мой взгляд падает на разбросанные листы с записями и фотографиями. Рука сама тянется к одной из них. На ней — Камиль, его улыбка, а лицо перечеркнуто жирным красным крестом. На другой — Нора и Ник, снятые украдкой.
Герасимов обведен красным кружком, как мишень. И последнее... я с Каем в парке, мы смеемся, он смотрит на меня, а я не замечаю объектива. В горле встает ком. Кусаю губу до боли, пытаясь совладать с нахлынувшим ужасом, и пробегаю глазами по листку с записями, написанным неровным, исступленным почерком.
Её пепельные волосы — это шар на рассвете, который я хочу разворошить пальцами до крови. В её глазах — серый потолок моего ада, и я молюсь, чтобы он рухнул и похоронил нас обоих. Она не человек, а территория моего безумия. Я хочу быть воздухом в её лёгких — и ядом в выдохе. Хочу быть той мыслью, от которой по ночам бешено бьется сердце. Она — молчание между ударами моего сердца. И я готов остановить его, чтобы слушать это молчание вечно.
От этих строк по коже бегут ледяные мурашки. Я вздрагиваю, услышав еще один, более сдавленный крик. Листок выскальзывает из моих онемевших пальцев. Я хватаю керосиновую лампу — тяжелую, холодную — и, не раздумывая, иду на звук, медленно, крадучись ступая по разрушенным, скрипящим ступенькам вниз, подсвечивая себе путь дрожащим пламенем. Спускаюсь и заглядываю в первую комнату — пусто, только хлам и тени.
Ступаю дальше, сердце колотится замираю, замечая Ника. Он выходит из-за поворота, держась за плечо, его лицо искажено болью. Он поднимает на меня глаза, и в них мелькает удивление, а затем тревога. Герасимов открывает рот, чтобы что-то сказать, но я резко подношу палец к губам указывая ему молчать. Подхожу ближе, и запах гари и крови бьет в нос.
— Ты знаешь, где Кай? — шепчу я.
Ник молча кивает, и головой указывает в темноту, откуда пришел. Я киваю в ответ, рассматривая его порванный пиджак и обожженную ткань под ним.
— Что случилось? — спрашиваю тише, но он лишь отводит глаза, и по его лицу пробегает тень стыда и страха.
Я не пытаю его дальше, понимая, что времени нет. Разворачиваюсь и иду туда, откуда он вышел, каждый шаг дается с усилием. Прохожу темный, заваленный хламом коридор и останавливаюсь в дверном проеме. Лампа выхватывает из мрака картину: высокая фигура нависает над Каем, который пытается вырваться из мертвой хватки, его лицо искажено гримасой боли и усилия.
— Твоё последнее слово, Фей? — слышу я знакомый, но сейчас леденящий душу голос, и прищуриваюсь, пытаясь понять, чей он.
Это... Нолан?
— Обернись, — слышу приглушенный, хриплый голос Кая, и вздрагиваю, встречаясь с взглядом Гесь.
В его глазах — предостережение, отчаяние и что-то еще, от чего у меня перехватывает дыхание. Нолан быстро приподнимается и подходит ко мне широкими, уверенными шагами. Я инстинктивно отстраняюсь на шаг назад, пытаясь заглянуть за его спину, увидеть Кая, но он перекрывает обзор своими широкими плечами, намеренно вставая между нами.
— Нолан, что происходит? — спрашиваю я, и голос срывается. — Что с Каем?
— Я рад тебя видеть, Снежка, — говорит он, и на его губах появляется улыбка, которая не достигает холодных глаз. Он кладет тяжелую руку мне на спину, и его прикосновение заставляет меня внутренне съежиться. — Ты что тут делаешь?