— Даже не будет испытывать чувств? — спрашиваю я, делая намеренный шаг назад, стараясь отвлечь его, дать себе время. Моя свободная рука незаметно опускается, ладонь прижимается к ледяной стене.
— Именно. Ее сердце станет ледяное и неприступное, — говорит он и, не отрывая от меня взгляда, наклоняет голову и целует Снежку в макушку. Она зажмуривается, ее тело напрягается.
— Ну и к тебе она ничего испытывать не будет, — рассуждаю я вслух, продолжая незаметно направлять тепло через ладонь в пол, в лед под его ногами. Под моим прикосновением лед тихо потрескивает, по нему бегут тонкие паутинки трещин.
— Это придет со временем, — говорит Нолан, пристально смотря в мои глаза, будто пытаясь прочитать мой план. — Если она будет видеть только меня каждый день...
— Мне надоело слушать ваши разговоры, — вдруг говорит Снежка, ее голос звучит резко, вызывающе. Она задирает подбородок. — Будто меня тут вообще нет. Будто я какая-то вещь, которую вы делите.
Она переключает внимание Нолана на себя, и мне это играет на руку. Я посылаю в пол еще одну, более сильную волну концентрированного тепла.
— Прости, Снеж, — произносит он, и в его голосе на миг слышится сожаление. Но оно тут же тонет в одержимости.
— Я одного не понимаю, — говорю, снова привлекая его внимание к себе, делая вид, что подбираюсь ближе. — Если ты заморозишь ее чувства и тому подобное… как они со временем проснутся? Это же необратимо.
— Разберусь, — бросает он коротко, и в его тоне сквозит раздражение. — В крайнем случае, мать поможет вернуть Снежке чувства и просто стереть память.
— Я не кролик для экспериментов! — взрывается Вьюгина, дергаясь в его хватке, и ее движение заставляет его на мгновение ослабить давление.
— Конечно, нет, — произносит Нолан, слегка ослабляя хватку и наклоняясь к ней, будто чтобы лучше рассмотреть. Я пользуюсь этой секундой, посылаю на пол под его ногами очередную, самую мощную волну тепла. — Я делаю это все исключительно для тебя. Чтобы ты была в безопасности.
— Но зачем? Почему именно так? — ее голос звучит уже не со страхом, а с искренним, горьким недоумением.
— Ты заставляешь меня каждый день просыпаться и делать эти банальные, никчемные вещи, — говорит он, и я чуть не усмехаюсь горько от его слов, от этой искривленной правды, но не отвлекаюсь, чувствуя, как лед под ним становится все тоньше, теряет структуру. — Снеж, надо было сказать давно, что я к тебе чувствую. Люблю я тебя. И каждый раз, когда я видел тебя с кем-то, это было как ножом по сердцу.
— Насильно мил не будешь, — говорю я, не выдерживая, и сразу вижу, как Нолан резко переводит взгляд на меня, а Снежка в его руках закатывает глаза с выражением крайнего раздражения.
— Не переживай, Дорис знакома с лучшими магами, — выдает Гесь, как нечто само собой разумеющееся, а я невольно приподнимаю бровь.
— Причем тут она?
— Она его мать, — выдыхает Снежка, опуская глаза, и в ее голосе слышится усталая покорность. Но я ловлю ее быстрый, едва заметный взгляд на пол. Она понимает.
— Кай, помнишь, я обещала два факта, которые никто не знает обо мне?
Я лишь медленно киваю, не отрывая глаз от Нолана, но замечаю, как он нахмурившись смотрит на Вьюгину, почуяв неладное. Она незаметно, кивком указывает на пол под его ногами и сама чуть отодвигается в сторону, насколько позволяет хватка. Я концентрируюсь, посылаю последний, сфокусированный импульс тепла прямо в точку под его ногами.
— Так вот, — говорит она, не отводя от меня глаз, и в ее взгляде теперь горит решимость и что-то вроде прощания. — Я мечтала, чтобы мама выздоровела и перестала уничтожать себя и отца.
— Твоя мать болеет? — спрашивает Нолан, и его внимание полностью переключается на нее, рука с осколком чуть опускается. Он отпускает одну из ее рук.
— Да, — просто, без эмоций отвечает она, и я вижу, как ее свободная рука незаметно сжимается в кулак.
— Почему ты не говорила?
— Ничего бы не изменилось, — печально говорит она, и в ее голосе звучит такая глубокая, знакомая боль, что у меня сжимается сердце. — Она сама должна была захотеть спасти себя. Так говорили врачи. И я… я верила им.
— И как? Она по-прежнему болеет? — спрашивает Нолан, и в его голосе впервые слышится не одержимость, а что-то вроде человеческого участия. В этот миг он уязвим. Снежка медленно, осторожно отступает от него на шаг, ее нога нащупывает более устойчивый участок пола.