Я киваю, сжимая ледяные пальцы Снежки чуть сильнее, пытаясь передать хоть каплю своего тепла. Герда, возвращает руку на мое плечо, шепчет мне прямо в ухо:
— Я помогу тебе настроиться. Дай волю своим чувствам к ней. Только им. Очисть мысли от злости, от боли, от Нолана. Думай только о Снежке.
Я закрываю глаза, делаю глубокий, дрожащий вдох. Выдох. Пытаюсь отогнать прочь образ бездыханного Нолана, презрительную усмешку Ника, тревогу в глазах друзей. Стираю все. Остается только она. Снежка. Ее тихий, смущенный смех, когда она дразнила меня. Ее упрямый, горящий взгляд, когда мы спорили. Хрупкость, с которой она прижималась ко мне в минуты страха, доверяя. Любовь, которую она только что прошептала.
В груди что-то щелкает, словно тяжелый замок сдвигается с места. Не жар ярости или паники, а глубокое, пульсирующее, живое тепло, исходящее из самого сердца. Оно разливается по жилам, мягкое и послушное, как расплавленное золото, и собирается в ладонях, там, где лежат ее ледяные руки.
— Вот так, — одобрительно шепчет Ли. — Представь, как это тепло проникает в нее, слой за слоем, не борясь со льдом, не атакуя его, а наполняя его светом и жизнью изнутри.
Я чувствую, как из самой глубины, из того места, где прячется моя самая настоящая суть, поднимается волна тепла. Не адского пламени, что сжигает дотла, а того самого, домашнего, уютного, что живет в сердце очага, что согревает дом.
Оно растекается по моим жилам, тяжелое, густое и доброе, как мед, и собирается в точке соприкосновения наших рук. Мои ладони начинают гореть, но не больно — они излучают золотистый свет.
— Представь, как оно проникает в нее, — звучит голос Ли, будто издалека. — Не ломая, не нападая. Как первый солнечный луч в морозное утро, который не растапливает лед сразу, а просто касается его, обещая весну.
Я пытаюсь. Визуализирую. Не нити или потоки, а целое, безбрежное, ласковое море золотистого сияния. Оно окутывает ее хрупкую, замерзшую фигуру на диване, медленно пропитывает ткань платья, кожу, просачивается внутрь. Я ищу в этой ледяной пустыне ту самую искру, ту последнюю, упрямую точку жизни, за которую можно зацепиться. И нахожу — крошечное, едва мерцающее биение где-то в самой глубине, слабое, как огонек одинокой свечи на сильном сквозняке. Ее сердце. Оно еще бьется.
Всё своё существо, всю волю, весь накопленный страх и всю безумную надежду я направляю на этот огонек. Держись. Пожалуйста, держись. Я здесь. Я с тобой. Тепло из моих ладоней, пульсирующее в такт моему собственному сердцу, медленно сливается с этим слабым мерцанием. Я чувствую, как на его пути встают барьеры — не просто холод, а глыбы колотого, черного льда отчаяния, острые сосульки забытой боли, сквозняки пустоты, которые Нолан поселил в ней. Мое пламя не взрывает их. Оно… тает. Медленно, мучительно медленно, сантиметр за сантиметром, капля за каплей.
Это похоже на то, как я сам таю изнутри, отдавая ей все, что у меня есть. Руки дрожат от нечеловеческого напряжения, спина затекает, в глазах темнеет от усталости. Но я не могу остановиться. Не смею. Я вижу, как синеватые, смертельные тени под её глазами будто светлеют, отступают. Восковую, мертвенную бледность щек сменяет едва уловимый, фарфоровый, чуть розовеющий оттенок. Но её веки по-прежнему недвижимы. Грудь едва-едва поднимается в еле заметном вздохе.
— Дыши, — шепчу я боясь спугнуть хрупкий процесс. — Просто дыши. Вдох и выдох.
Тепло во мне уже не просто течёт — оно пульсирует в такт моему бешеному, готовому вырваться сердцу. Я опускаю голову, прижимаю горячий лоб к прохладному краю дивана рядом с её бедром. Силы на исходе. В ушах гудит пустота, выжженная пустыня усталости. И вдруг — под моими пальцами, на ее запястье, слабый, еле уловимый ответный толчок. Словно крошечная, замерзшая птичка внутри нее бьется о ледяную клетку, пытаясь вырваться.
Я замираю, боясь спугнуть. Пальцы Снежки, лежавшие в моих руках вдруг слабо, неуверенно шевельнулись. И следом — судорожный, короткий вздох вырвался из её груди. Не глубокий, а прерывистый, хриплый, как у того, кто долго не дышал и только-только вспомнил, как это делается. Я поднимаю голову, и у меня перехватывает дыхание от этого звука. Её длинные, инеем покрытые ресницы дрогнули. Медленно, невероятно медленно, словно с неимоверным усилием, они приподнимаются. Она смотрит в потолок, и в её взгляде сначала нет ничего — ни осознания, ни страха, ни вопроса. Только глубокая, ледяная пустота и усталость. Это хуже, чем если бы она не проснулась вовсе. Моё сердце сжимается в ледяной, болезненный ком. Неужели я опоздал? Неужели я не успел? Она… не помнит? Не узнает?