— Снежик? — мой голос звучит сипло, разбито, чужим шепотом. Я едва узнаю его.
Глаза Вьюгиной медленно блуждают по комнате, скользят по стенам, по свету лампы, и наконец останавливаются на мне. В них нет прежнего блеска, остроты. Только глубокая, изможденная усталость и пустота, в которую страшно смотреть. Но потом… потом в глубине этих серых озер мелькает искорка. Слабая, недоумевающая. Сознание пробивается сквозь лед. Губы, синюшные и пересохшие, слабо шевелятся.
— К…ай? — её хриплый голос, царапающий тишину. Он разбивает моё сердце и склеивает его заново в одно мгновение.
Всё во мне обрывается, замирает, а потом взмывает вверх с такой силой, что я едва не падаю с колен от головокружения. Слезы, которых я не чувствовал, пока они текли по щекам, теперь жгут кожу. Я сжимаю её руки, которые уже не кажутся такими ледяными, в которых появилась слабая, ответная теплота.
— Я здесь, — задыхаюсь я, сжимая ее пальцы, пытаясь улыбнуться, но не получается. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Все кончено.
Она медленно моргает, будто пробираясь сквозь тяжёлый, кошмарный сон, от которого только что очнулась. В её глазах постепенно, как восход, проступает осознание — где она, кто я, что произошло. А вместе с ним — тень былой боли, испуга, воспоминаний. Снежка пытается приподняться на локтях, но у неё нет сил, тело не слушается.
— Не двигайся, — мягко, но настойчиво говорю я, укладывая её обратно на подушки. — Просто лежи. Не спеши. Всё действительно закончилось.
Она смотрит на меня, не отрываясь, и в её взгляде, сквозь усталость и боль, появляется что-то до боли знакомое — та самая упрямая, нежная нотка, которая всегда сводила меня с ума. Она слабо, едва заметно сжимает мои пальцы в ответ. Этот крошечный неосязаемый жест значит для меня в эту секунду больше всех слов, всех побед на свете. Я знаю, что за дверью ждут другие. Что нужно позвать Нору, что впереди долгие объяснения, возможная боль, вопросы следователей. Но в эти минуты для меня существует только она. Тихое дыхание, сбившееся, но живое. Серые глаза, смотрящие на меня. И тепло, медленно возвращающееся в ее холодные пальцы.
— Я люблю тебя, — говорю я просто, и слова звучат не как страстное признание или клятва, а как констатация самого незыблемого, самого важного в мире факта, как закон физики. — Я так испугался… что потеряю тебя. Навсегда.
Снежка замирает. Слёзы, чистые и тихие, без всяких рыданий, скатываются по её бледным вискам и исчезают в пряди ее волос, которые все еще отливают странным синеватым оттенком. Она не говорит ничего в ответ. Только медленно тянется ко мне свободной рукой. Я наклоняюсь ниже, и её холодные, но уже не ледяные пальцы касаются моей щеки, смахивая одну из моих собственных слез. И она слабо тянет меня к себе. Я не сопротивляюсь. Наклоняюсь и нежно, бережно, как самое хрупкое сокровище, целую ее в губы. Они холодные, но под моим прикосновением теплеют.
Целую свою Снежку. И знаю, что не отпущу больше никогда.
Эпилог
Снежка
Поднимаю разделочную доску с нарезанными ровными кубиками вареной морковки и, помогая себе ножом, аккуратно добавляю ее в большую салатницу. Почти готово! Ставлю доску на стол рядом и, отрываю маленькие, ароматные веточки укропа пальцами, рассыпаю их сверху. Камила ставит тяжелый противень с мясом и картошкой в разогретую духовку, отчего на кухню пахнет специями, и вешает кухонное полотенце на крючок возле раковины. Джек ворует из салатницы кубик колбасы и, поймав мой взгляд, улыбается, медленно и демонстративно жуя. Я с нежностью щелкаю ему по носу и, взяв рулон пищевой пленки, накрываю оливье сверху, чтобы уберечь от дальнейших набегов.
— Открой лучше холодильник, воришка, — шепчу я ему на ухо, чувствуя, как его мелкие веснушки шевелятся от улыбки, и поднимаю салатник.
Джек сползает со стула со звонким шумом и бежит к холодильнику, с небольшим усилием открывает тяжелую дверцу и придерживает ее, раскачиваясь на носках. Я подхожу к нему, осторожно двигаю вглубь тарелку с селедкой под шубой, чтобы освободить место. Ставлю салатник на полку и отхожу. Джек с гулким хлопком закрывает дверцу и, как пружинка, подпрыгивает на месте, подбегая к двери, в которой показывается отец с большим пакетом из продуктового. Натаниэль наклоняется, чтобы поцеловать брата в макушку, и ставит покупки на стол с глухим стуком.