— Шоколадный? — взвизгивает Джек, подпрыгивая еще выше, а я, хмыкнув, ставлю доску и нож в раковину.
— «Прага», — отвечает отец, разгружая пакет. — Хорошо, что Снежка предложила заранее заказать в кондитерской, а то остались бы без сладкого.
— Ага, — говорит Камила, уже доставая аккуратную коробку с тортом и рассматривая ее с одобрением.
— Я пойду краситься, — сообщаю я, ловя кивок отца, и, вытирая руки о полотенце, выхожу в прохладный полумрак коридора.
Кусаю нижнюю губу достаю из кармана спортивных шорт телефон. Открываю мессенджер и снова, уже в который раз, перечитываю утреннюю переписку с Каем. Каждое слово отпечаталось в памяти, но я все равно вожу по ним пальцем.
Кай Лопес: Снежик, доброе утро. Какие планы на новогоднюю ночь?
Снежка Вьюгина: Доброе. Да не особо грандиозные. С семьей дома.
Кай Лопес: У матери?
Снежка Вьюгина: У отца. От мамы давно ничего не слышала.
Кай Лопес: Понял. А я с Гердой и отцом.
Снежка Вьюгина: Хорошо…
Кай Лопес: С Наступающим, Снежик. Люблю.
Снежка Вьюгина: И я тебя.
Простое «люблю» до сих пор отзывается внутри тихим, согревающим эхом. Захожу в свою комнату и закрываю за собой дверь, прислоняясь к ней на секунду спиной. Тишина здесь другая, уютная и моя. Проверяю телефон еще раз: Кай был в сети два часа назад. Легкое облегчение разливается по груди.
Хорошо, что у него с отцом все наладилось. Они наконец поговорили, все обсудили. Кай рассказал ему про меня и про ту кошмарную ситуацию в заброшенном доме. Сперва, как он передавал, они сильно ругались, отец читал нотации, но Кай смог найти общие точки, объяснил свою позицию — что делал все это ради меня и безопасности Герды. Ему удалось не только наладить отношения, но и замять то дело. Нолана в конце концов признали виновным. Мысль об этом до сих пор вызывает холодный спазм где-то под ребрами, но теперь он притуплённый, как старая рана. Ник уехал в соседний город с семьей. Он решил начать жизнь с чистого листа. Мать Герасимова не возражала — у них там какие-то родственники. Нора решила поехать к родителям на Новогодние праздники. Она давно не видела их из-за вечной работы и мечтала увидеть двоюродную сестру, с которой не виделась года три.
Сажусь за стол, отодвигая в сторону стопку книг. Ставлю перед собой маленькое круглое зеркальце, поворачиваю его, чтобы поближе разглядеть свое бледное, чуть уставшее лицо. Достаю из косметички тушь и помаду — скромную, нюдового оттенка.
Пальцами разбираю совсем развалившийся пучок, и волосы рассыпаются по плечам. Никак не могу привыкнуть к новому цвету. Они из привычных пепельных стали бледно-голубой, как лед на рассвете. Этот оттенок — немое напоминание о том вечере в заброшке, о ледяном взрыве, о границе, которую я переступила. Провожу по ним пальцами, чувствуя прохладную шелковистость прядей, и резко стягиваю их резинкой в тугой хвост. Нет, не сейчас. Не сегодня.
Я мотаю головой, словно отгоняя навязчивые мысли, как назойливых мух, и сосредотачиваюсь на отражении. Беру тушь, осторожно подношу кисточку к ресницам. Движения привычные, почти механические, но в них есть тихий, медитативный покой. Крашу губы легкими, точными мазками.
Вглядываюсь в свои голубые глаза в зеркале. В них меньше прежней настороженности, но появилась какая-то новая глубина, тень пережитого. Я делаю глубокий вдох и выдох, ощущая, как тревога понемногу отступает, уступая место спокойному, почти праздничному ожиданию. Скоро все соберутся за одним столом. Скоро начнется Новый год.
***
— Одиннадцать… двенадцать! — хором, с восторгом считают Камила и Джек, а отец, стараясь не расплескать, торжественно разливает шампанское по тонким бокалам.
А я в это время кусаю губу до боли, смотрю на экран телевизора, где куранты отсчитывают последние секунды. Камера отъезжает от башни, и кадр переключается на сверкающие огнями здания города. Отламываю дольку мандарина, чувствую, как брызги цитрусового сока освежают губы, и кусаю сладковато-кислую мякоть. Джек радостно хлопает в ладоши, его лицо сияет, и он тянется к своему стакану с морсом. Камила ловко придерживает его руку, чтобы он не опрокинул хрупкую стекляшку.