Камиль чуть отстраняется, и в его взгляде я читаю предупреждение.
— И не нужно пытаться использовать свой дар, — скалится он.
— Я не знала, что для тебя наши отношения ничего не значат, — шепчу я, опуская глаза, чтобы он не увидел навернувшихся слез.
Горечь подступает к горлу.
— Какая ты проблемная, — цокнул он языком с таким отвращением, что мне становится физически плохо.
Он отпускает мои руки и отходит на шаг, давая пространство, но оно лишь подчеркивает пропасть между нами. Потом его пальцы обхватывают мое лицо. Его ладони обжигающе горячие, но это тепло больше не согревает, а жжет.
— Будешь продолжать делать мне мозг — мы расстанемся. И поверь, я быстро найду тебе замену.
В этих словах нет ни капли сомнения. Это не угроза, а констатация факта. Моё сердце разрывается на тысячи осколков.
— Я поняла, — едва выдыхаю я, изо всех сил сжимая веки, чтобы сдержать предательские слезы. Губы дрожат.
— Умница, — он чмокает меня в лоб, и этот жест такой же фальшивый и пустой, как и его слова. Потом он резко отдергивает руку, будто отбрасывая надоевшую игрушку. — А теперь натяни улыбку на свое милое лицо и сделай вид, что ничего не было. Не позорь меня еще больше.
Я кусаю губу так что острая боль пронзает, и чувствую солоноватый вкус крови. Мне остается лишь кивнуть, потеряв дар речи.
— Вот и славно, — бросает он через плечо и, засунув руки в карманы спортивных штанов, не оглядываясь, выходит из раздевалки.
Как только Камиль исчезает из виду, мои ноги подкашиваются. Я не просто сажусь, а скатываюсь по шершавой стене на холодный, липкий пол. Колени подтягиваю к подбородку, спина предательски дрожит. Я прикрываю лицо ладонями, пытаясь заглушить рыдания, которые рвутся наружу. Сердце колотится в грудной клетке с такой бешеной силой, что мне трудно дышать. Я чувствую себя растоптанной, разбитой. Как он может? Как он может так легко разбрасываться нашими чувствами?
Я доверила ему свое сердце, а он просто разбил его о каменные слова: «тебя может заменить другая».
— Снежка, ты чего?
Знакомый голос звучит как луч света в кромешной тьме. Я тут же убираю руки с лица, по которому текут предательские слезы, и, почти не видя ничего перед собой, бросаюсь к подруге, стискиваю ее в объятиях так сильно, что она, пошатнувшись, едва удерживается на ногах.
— Нора, он… я… — мой голос срывается, слова смешиваются с рыданиями, и я уже ничего не могу с этим поделать.
Вся боль, весь ужас прорываются наружу.
— Тише-тише, все, уже все. Давай сделаем так, — ее голос звучит твердо и уверенно.
Она щелкает пальцами, и воздух позади нее трепещет, образуя мерцающий портал. Она мягко, но настойчиво поднимает мое лицо.
— Пойдем.
Я безвольно ступаю за ней, и через мгновение мы оказываемся в знакомом уединении университетского туалета. Нора быстрым движением проверяет кабинки, убедившись, что мы одни, затем решительно хлопает ладонью по широкому подоконнику у затемненного окна.
— Забирайся.
Я послушно занимаю холодную поверхность, обхватив согнутые ноги руками и прижимаюсь лбом к коленям, пытаясь стать меньше, спрятаться от всего мира. Дрожь все еще не отпускает меня.
— На первую пару по Менеджменту мы не идем, — заключает Нора, ее голос смягчяется. Она обнимает меня за плечи, и это тепло, в отличие от Камильного настоящее, живительное. — Что случилось, моя Снежинка? Говори.
***
Кай
Я лениво осматриваю холл нового университета. Пространство бьет по глазам масштабом: стекло, хром и полированный камень уходят куда-то ввысь, а с потолка свисает абстрактная металлическая инсталляция, напоминающая то ли завихрения пламени, то ломаные молнии. В воздухе витает запах кофе и выпечки.
Мой взгляд скользит по группе парней в одинаковых куртках с эмблемой-молнией на спине. Хоккейная команда «Молнии». Приятного мало.
Особенно тот, что в центре, с иссиня-черными волосами и нарочито громким смехом. Он выглядит как тот, кто привык быть центром вселенной и считает, что все вокруг – его свита.