Камера показывает интервью с пожилой парой. Женщина, платок в ее руках дрожит.
«Я...я выглянула в окно, потому что услышала возгласы, — ее голос прерывается. — Они стояли вот там, у фонаря. Я не разглядела второго, в темноте только силуэт. А потом... потом Камиль просто упал. Скорчился и упал. Я сразу же набрала «скорую»... но они только развели руками».
Корреспондент появляется в кадре с серьезным лицом.
«По предварительной информации следствия, видимых следов насилия на теле не обнаружено. Рассматриваются все версии, в том числе и возможность применения дара. Полиция просит любого, кто мог быть свидетелем произошедшего или располагает какой-либо информацией, незамедлительно сообщить об этом. Камиль Леднев был хорошо известен в городе. Его гибель стала шоком для всего университетского сообщества и спортивных кругов».
Возвращается студия. Ведущая выдерживает паузу.
«Соболезнуем родным и близким Камиля. Напоминаем, что по этому делу организована специальная горячая линия...»
Я выключаю трансляцию одним резким движением. В ушах стоит звон, а в висках отдается бешеный пульс. Я сжимаю салфетку в кулаке так, что костяшки белеют.
Камиль. Мертв.
Возможно, убит. И Снежка... Она же была с ним так или иначе связана. Знает ли она? Что с ней сейчас? Мысль о том, что она может увидеть это по телевизору одна, заставляет меня резко вскочить из-за стола. Я хватаюсь за переносицу, пытаясь выдавить из себя хоть капельку ясности. Нужно звонить. Сейчас же.
***
Снежка
Просыпаюсь от назойливого, приглушенного шума на кухне — сквозь сон доносится что-то среднее между ворчанием и грохотом посуды. С трудом отлепляюсь от подушки, потягиваюсь и бесшумно выхожу в прохладный полумрак коридора. Первым делом заглядываю в приоткрытую дверь комнаты Джека. Он спит, сбив одеяло в комок, его ровное дыхание — единственный спокойный звук в этом доме. Осторожно, чтобы не скрипнули петли, прикрываю дверь плотнее, отсекая шум.
Пробираюсь по коридору, и мой взгляд скользит по стене, на которой развешаны фотографии в разношерстных рамах. Они все такие разные, но вместе создают ощущение старого, затертого до дыр уюта.
На одной из них отец, совсем мальчишка, с удочкой выше роста; на второй он же, но уже с мамой на свадьбе, оба сияют. А вот и я, совсем крохотная, запеленутая, как кулек, на руках у деда. Приятная тяжесть на мгновение сменяется горечью — сейчас от этой идиллии не осталось и следа.
На пороге кухни замираю, прислушиваюсь, прислонившись к косяку. Воздух густой от напряжения и пахнет кофе. Аккуратно заглядываю в щель двери..
— Тебе приносит удовольствие каждый раз делать мозг по любому поводу? — раздраженно, почти срываясь, повышает голос Натаниэль.
Отец стоит у окна, сжимая кружку. Мама, спиной ко мне, с силой швыряет в раковину ложку, которая с грохотом отскакивает от металла.
— А тебя мать в детстве не научила, что нужно спрашивать, а не брать все что неровно лежит? — она язвительно выбрасывает слова, сжимая в руке открытую банку с ананасами, ее пальцы нервно постукивают по жестяному ободку.
Пара ставит на подоконник чашку и застегивает молнию на спортивной куртке демонстративно скрещивает руки на груди.
— Я съел не так много. Для твоей курицы хватит, Сильвия. Честное слово.
— Правда, Сильвия, он ведь не всю банку съел, — тихо, пытаясь погасить конфликт, бормочет Камилла, отодвигая свою тарелку.
Она сидит с прямой спиной, будто на стреме. Мама резко поворачивается, и ее взгляд полыхает.
— Тоже мне, Мать Тереза нашлась! — она хмурится и с таким грохотом ставит банку на стол.
— Камилла тут вообще ни при чем! — рявкает на нее отец.
Я невольно хмурюсь, вжимаясь в стену. Неужели их утренняя перепалка началась из-за каких-то консервированных ананасов? Что за детский сад. Неужели нельзя просто сесть и обсудить это без истерики? Но мама, как всегда, раздувает из мухи слона. Невыносимо.
— То, что она твоя новая жена, не дает ей право мной указывать, — шипит мама, и ее серые радужки вспыхивают опасным рыжим оттенком, будто тлеющие угли.