— А мы каждый год загадываем желание, когда бьют куранты! — Азалия, забыв про печенье, серьезно складывает ручки. — И папа говорит, что если очень верить, то все обязательно сбудется!
Гедеон подмигивает дочке, доставая из коробки еще один кусок пирога:
— Главное — загадать самое заветное. В прошлом году ты хотела щенка, и вот же — Рик с нами.
— Да! Папуль, это настоящая магия.
Я улыбаюсь, глядя на эту жизнерадостную семью, и чувствую, как внутри меня медленно оседает тяжелая, серая грусть. Она разливается по жилам теплой печалью, от которой слегка першит в горле.
Гедеон подбрасывает Азалию к потолку, и ее звонкий смех эхом разносится по купе. А у меня в памяти всплывает другое — папины сильные руки, поднимающие меня, семилетнюю, чтобы я могла повесить самую красивую стеклянную шишку на макушку елки. Запах хвои и мандаринов, прилипшие к пальцам кусочки разноцветной мишуры... Я уже никогда не буду той беззаботной девчонкой, которая, стоя на табуретке и высунув язык от сосредоточенности, вешает шарики, а потом заливается смехом с папой, разрисовывая глазурью пряничных человечков. Мы всегда делали им смешные рожицы — папа рисовал забавные усы, а я — кудрявые волосы из сахарной вермишели.
— Только не урони! — визжит Азалия цепляясь за папины плечи.
— Низачто не уроню, — улыбается он и чмокает дочь в макушку.
Лика ставит на столик пирожные, и мне вспоминается мамин тирамису. Ее фирменный торт, который появлялся на столе только раз в году — на Новый год. Помню, как у отца, глаза закрывались от наслаждения после первого же кусочка.
— Сильвия, это не торт, это божественно, — говорил он, и мама сияла, как девочка.
Но теперь... Теперь мама приняла решение больше не готовить его. Она просто накрутила что-то у себя в голове — что это слишком больно, что это напоминает о нем, — и этим решением она мучает нас обеих. Мама думает, что прячет боль, а на самом деле просто лишает нас обоих последних крох того тепла, что осталось от тех счастливых лет. Этот тирамису был не просто десертом. Он был нашим семейным ритуалом, магнитом, который притягивал нас, вкусом беззаботного счастья.
И сейчас, наблюдая, как Азалия пытается украсить нос спящего Рика бумажной гирляндой, я понимаю, что завидую им. Завидую этой простой, такой естественной для них способности быть семьей — шумной, любящей, целой. Такая семья у меня была. А теперь остались лишь тишина, невысказанные слова и пустое место за праздничным столом, где больше нет папиной тарелки и маминого тирамису. И эта пустота внутри меня становится только больше, острее, болезненнее от контраста с тем уютным миром, в который я сейчас заглянула.
В этот момент Азалия роется у себя в рюкзаке и с торжествующим видом высыпает карты на стол:
— А теперь давайте в UNO! И загадаем, что тот, кто выиграет, весь следующий год будет счастливым!
Мы расселись поудобнее. Азалия с важным видом раздает карты, Лика поправляет плед на своих коленях, а Гедеон включает на телефоне тихую новогоднюю мелодию. Щенок, пригретый у ног, посапывает в такт. На столике рядом с чашками лежат припасенные мандарины, и их солнечный аромат смешивается с запахом елового освежителя, создавая ту самую волшебную атмосферу...
И вот, когда Азалия с победным криком выкладывает свою последнюю карту, из моего кармана раздается резкий, звук рингтона. Девочка замирает с широко раскрытыми глазами, Гедеон инстинктивно обнимает Лику за плечи. Даже Рик настораживает уши.
— Извините, — бормочу я, ощущая, как по спине бегут мурашки.
В коридоре, прислонившись спиной к холодному стеклу, я смотрю на проходящих мимо людей и и слушаю знакомый голос:
— Снежик... Как ты там?
А за приоткрытой дверью купе доносится сдавленный шепот Азалии:
— Мама, а она скоро вернется? Мы же еще не съели волшебное печенье...
И я понимаю, что новогоднее чудо, такое хрупкое и мимолетное, осталось там — в теплом свете, среди разбросанных карт и несбывшихся желаний.
Глава 11
Кай
Допиваю остывший чай, и горьковатый осадок на языке кажется каплей в море общей горечи. Перебираю исписанные листы, зачеркиваю лишнее так резко, что карандаш рвет бумагу. Рука ноет от напряжения, а я с мазохистским упорством листаю очередной цифровой учебник, буквы на экране расплываются в злой ряби.