— Уже не могу видеть эти определения, — срывается с губ хриплый шепот, и я откидываюсь на спинку стула, переводя взгляд в запыленное окно.
За ним — обычная жизнь, которой у меня нет.
— Так передохни, — фыркает Ли, ловко подбрасывая и хватая зубами мятный шарик. — А то глаза скоро от напряжения лопнут, и ты останешься слепым и несчастным.
— Ничего страшного, — устало хмыкаю я, проводя рукой по лицу. — Отец будет рад. Меньше отвлекающих факторов.
— Не говори ерунду, — бормочет Ли, навостряя уши и замирая. — Кстати, он вернулся.
Слышу его шаги. Сердце резко и тяжело бьется где-то в горле.
— Отлично, — выдыхаю я, ероша волосы. — Мне нужно с ним поговорить.
— О чем? — прищуривается она, лапкой пиная мячик под кровать.
— О новостях, — пожимаю плечами, вставая и забирая пустую кружку. В руках она кажется непосильной тяжестью.
— Думаешь, дело Камиля передали ему? — машет хвостом Ли, следуя за мной взглядом.
— Если даже и нет, то он по любому в курсе, — выдыхаю я, сжимая кружку так, что костяшки пальцев белеют. — Нужно попытаться вытянуть из него хоть что-то.
— А Снежке будешь сообщать?
— Я не хочу ее ранить еще больше, — опускаю глаза, наблюдая, как трещина на чашке тянется к краю. — Ей сейчас и так не просто.
— Смотри сам. Чтобы ты потом не жалел, — предупреждает Ли и резко скрывается в темноте под кроватью, словно испугавшись собственных слов.
— Это точно, но я не хочу видеть, как ей плохо, — голос срывается. — Она ведь не заслуживает этого всего. Ничего из этого.
— Как по мне, вы, людишки, слишком все усложняете, — доносится из-под кровати приглушенное фырканье. — Порой одно объятие может помочь лучше часовых диалогов.
Я прижимаю ложку к краю чашки, и металл издает тонкий, жалобный звон. Печально улыбаюсь в сторону убежища Ли.
— Люди слишком сложные создания. И слишком жестокие.
Ли демонстративно ворочается, заканчивая диалог, а я выхожу из комнаты, чувствуя, как ноги стали ватными. Иду на кухню, будто на эшафот. Замечаю на столе три коробки от пиццы и отца, который ставит в микроволновку тарелку с двумя кусками «гавайской». Он в форме, его фуражка брошена на стул с таким видом, будто это ему противно.
Он с силой дергает узел галстука, ослабляя его, и закатывает рукава, обнажая предплечья.
— Пап, привет, — говорю я, останавливаясь в дверном проеме.
Он бросает на меня уставший, быстрый взгляд, полный привычного раздражения, и тяжело выдыхает, будто одно мое присутствие отнимает у него последние силы.
— Опять полдня просидел за играми? Я тебе скоро интернет вырублю, чтобы наконец за ум взялся, — укоризненно бросает он, швыряя шелковый галстук на стол, где тот ложится безжизненной змеей.
— Я полдня потратил на проект, — говорю я спокойно, хотя внутри все сжимается в тугой комок.
— Учителям будешь это затирать, — отмахивается он, доставая из микроволновки тарелку. Пахнет расплавленным сыром и сладким ананасом. — Есть будешь?
— Я правда потратил уйму времени на проект, — чуть громче говорю я, облокачиваясь о косяк двери, впиваясь пальцами в шероховатую поверхность.
— Сегодня метеорит на Землю упадет, раз Кай за последние три года взялся за учебу? — произносит он, не глядя на меня, и отламывает кусок пиццы.
«Он даже не слушает. Ему плевать. Всегда было плевать. Только контроль. Только упреки», — звенит в голове.
— Делом Камиля Леднева в вашем отделе занимаются? — резко перевожу тему, вкладывая в вопрос все свое напряжение.
— Даже если и у нас, тебя это не касается, — отрезает отец, принимаясь за еду.
— Этот парень учился вместе со мной.
— И? — он цокает языком, отставляя тарелку. Этот звук бьет по нервам точнее любого хлыста.
— А почему я должен быть уверен, что убийца не разгуливает по университету? Там куча невинных студентов! — выдыхаю я, и голос предательски дрожит от накала эмоций.
— Это не твоя забота, — сухо говорит он, и его ледяное спокойствие обжигает сильнее любого крика.
— Пап…
— Не суй нос не в свои дела, — он с силой стучит кулаком по столу, отчего тарелка подпрыгивает, и указывает на дверь. — Я выжат после работы, а ты меня грузишь ерундой.