— Пойми, что я общаюсь с девушкой, которой… — начинаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Мне если честно все равно, с кем ты общаешься, — перебивает он, открывая банку какого-то энергетика с шипением. — С кем-то подружился — молодец. Рад за твою социализацию.
— А вдруг ей угрожает опасность? — вспыхиваю я, и внутри все закипает от его безразличия.
Ладонь сама по себе сжимается в кулак, и я чувствую, как знакомый жар начинает пульсировать в центре, угрожая вырваться наружу.
— Тогда будет разбираться полиция. Если на нее будет совершено покушение, — монотонно, как робот, произносит он, делая глоток.
— То есть пока с ней ничего не случится, вы не рыпнетесь? — злость заливает глаза красной пеленой. Огонек на ладони разгорается, прожигая воздух тонкой дрожащей дымкой.
— Ей поступали звонки с угрозами? Или подозрительные сообщения? — он смотрит на меня со скучающим видом, будто я надоедливая муха. — Если нет, нет смысла тратить время на бессмысленные диалоги.
— На бессмысленные?! На кону стоит жизнь человека! — выкрикиваю я, и голос ломается, выдавая отчаянную юношескую истерику, которую я так ненавижу.
— Тебя это не касается! — отец резко встает, и его стул с грохотом отъезжает назад. Его тень накрывает меня целиком.
— Еще как касается! — выдыхаю я, и слова вырываются сами, прежде чем мозг успевает их остановить. — Она мне не безразлична!
«Идиот. Идиот! Зачем ты это сказал? Теперь у него есть крючок. Слабость. Он будет бить именно сюда».
— Ты должен думать об учебе, Кай, — говорит он, и в его голосе появляется опасная, ядовитая мягкость.
— Ты за меня все давно решил? — хмыкаю я, пытаясь скрыть дрожь в коленях. — А знаешь что? Отец, с этого дня я больше не собираюсь тебя слушать и выполнять твои приказы.
— Пока ты живешь в моем доме, будешь выполнять все, что я скажу, — его голос низок и напряжен, как гул натянутой струны.
— Окей. Устроюсь на работу и уеду из этого чертового дома, — провозглашаю я и резко поворачиваюсь, хватаясь за холодную ручку двери. Пластик кажется обжигающе холодным.
И тут слышу:
— Мать была бы тобой недовольна. Ты тратишь жизнь на какую-то ерунду.
Слова впиваются в спину отравленными шипами. Я с силой сжимаю ручку, и внутри все обрывается. Гнев, боль, вина — все смешивается в один ослепительный белый шквал. Я чувствую, как жар поднимается из самой глубины груди, пожирая все на своем пути. Из моей ладони вырывается неконтролируемая вспышка, и под пальцами шипит и плавится алюмингивая ручка, капая на пол черными едкими каплями.
— Ты не знаешь, что бы она сейчас сказала! — мой голос — хриплый рык. — Но я знаю, что мама была бы за меня!
— Ну а кто еще заступится за такого? — он хмыкает, и этот звук полон такого презрения, что я готов распасться на атомы.
Такой. Какой? Ничтожество? Неудачник? Убийца? Скажи. Скажи!
— За какого? Договаривай! — требую я, отрывая от двери обожженную ладонь. Кожа красная и горит.
— Кай, ты уже взрослый. Возьмись за голову и учись. В жизни пригодится, — он говорит это устало, как заезженную пластинку, поворачиваясь ко мне спиной.
— Ты на вопрос не ответил, — говорю я тихо, ледяным тоном, и он оборачивается.
— Ты не управляемый, — его глаза холодны, как сталь. — У матери на тебя были большие надежды, а ты ее подвел.
Сердце пропускает удар, замирает и обрушивается в пустоту. Воздух перестает поступать в легкие. Словно гиря ударила в солнечное сплетение. Я опускаю руки, и все мускулы вдруг становятся бессильными.
— Мама всегда хотела для тебя только лучшего, — он выдыхает, и в его глазах нет ни капли тепла, только горькая правда, которую он копил годами. — Но возможно, она не в того ребенка вкладывала свое время. Ведь он ей отплатил тем, что ее больше нет.
Я зажмуриваюсь, и мир рушится. Меня смывает волной воспоминаний, горячих, обжигающих, пахнущих дымом и сладким пирогом.