Пахнет корицей и яблоками. Солнечный свет льется на пол. Мама, улыбаясь, ставит противень в раскаленную духовку.
— А теперь будем ждать, пока пирог приготовится, — ерошит она мои волосы ее пальцы такие теплые. — Я сейчас приду. Только не открывай ее. Обожжешься.
Ее шаги затихают в гостиной. А я стою, смотрю на золотистое тесто через мутное стекло и чувствую, как внутри все распирает от гордости. Это я ей помог. Она похвалит.
— Мама обрадуется, — хихикаю я и, озираясь на пустующую дверь, все-таки открываю дверцу духовки.
Шквал жара бьет в лицо. Я подставляю руки над пирогом, концентрируюсь. Мама говорила, дар — это ответственность. Но я хочу сделать красиво. Огонь рождается в ладонях, растекается по румяной корочке, делает ее хрустящей, идеальной. Я улыбаюсь своему отражению в стекле дверцы.
— Кай! — ее крик — удар кинжалом.
Я дергаюсь, и поток пламени вырывается из-под контроля, бьет мимо, вглубь, в газовую трубку. Раздается резкое, злое шипение. Запах гари сменяется едким, сладковатым и чужеродным. Мама влетает на кухню, отбрасывает меня от духовки, и ее руки сжимают мое лицо.
— Сходи к тете Наде и попроси пачку соли, — она целует меня в лоб, ее губы дрожат, а в глазах — не страх, а какая-то ужасная, предсмертная решимость.
Я киваю, не в силах вымолвить слова. Замечаю, как внутри духовки полыхает синим и алым.
— Мам, пойдем со мной! — тяну ее за рукав, чувствуя ледяной ужас, но она мягко отталкивает меня, начинает кашлять, прикрывая рот ладонью.
В нос бьет тот самый, странный, удушливый запах. Не пирога. Газа.
— Беги быстрее за солью, сынок, — ее улыбка теплая, вымученная.
И я бегу. Повинуясь. Всегда ее слушался. Уже в коридоре стучу в дверь к тете Наде. И тут — ГРОХОТ. Звон в ушах. Давление, бьющее по перепонкам. Я оборачиваюсь. Из-под двери нашей квартиры валит черный, жирный, уродливый дым. Он ползет, как живое существо, пожирая свет.
— Там мама! — мой крик тонет в оглушительном тинните.
Тетя Надя хватает меня за руку и тянет к себе.
— Отпустите! Там мама! Мамочка!
Слезы текут по щекам, горячие и беспомощные. Я вырываюсь из рук соседки, но кто-то сильный, мужчина, хватает меня на руки, поднимает. Я бью его по спине, по лицу, впадая в истерику.
— Пустите! Мама! Нет!
— Успокойся, малыш. Скоро папа придет… — чей-то голос, призрачный и далекий.
Я дергаюсь, возвращаясь в настоящее. В душную, тихую кухню. В запах пиццы. В ненавистный быт. Стою и смотрю на отца, который с холодным любопытством разглядывает оплавленную ручку двери.
— Ты же помнишь, что тогда мне было всего семь, — шиплю я.
— Тебе говорили, что нельзя баловаться даром, — говорит он без тени эмоций. — Но как обычно, ты не слушал.
Он делает паузу, подходит ко мне вплотную. Его дыхание пахнет мятой и энергетиком. Мир сужается до стола в гостиной, заваленного бумагами, и до молчаливого, каменного лица отца. Воздух густой, неподвижный, им тяжело дышать.
— Ну? — тишину рассекает голос отца. Он холодный, ровный, без единой трещины эмоций. — И прекрасный результат, надо сказать.
Отец медленно поднимает на меня взгляд. В этих глазах, всегда таких твёрдых и уверенных, теперь — только лёд и пустота выгоревшей земли.
— Она сгорела заживо, — отец отчеканивает каждое слово, будто вбивая гвозди, — из-за твоего непослушания.
Он смотрит мне прямо в глаза, и его последние слова — это не упрек. Это приговор. Простой, четкий и беспощадный.
Слова — это физический удар. По телу проходит волна тошноты, пол уходит из-под ног. «Непослушание». Какое жалкое, детское слово для того, что он натворил.
Его мозг, предатель, уже рисует картинку: не абстрактную смерть, а жар, запах гари, её крик, которого он не слышал, но который теперь стоит в его черепе. Ад, который он для неё выбрал.
— Я же тебе говорил, — продолжает отец, и его голос становится тише, а от этого только страшнее. — Умолял. «Не лезь, сынок. Ты еще маленький». Но ты же лучше всех знал, да? Всегда лучше всех знаешь.
И вот она, пытка. Чувство вины подкатывает к горлу горячим комом, выжигая всё внутри. Я физически чувствую его вес, этот свинцовый груз. Я прокручиваю тот момент. И тут, сквозь нарастающий ужас, прорывается другая тень. Старая, затхлая, знакомая до тошноты. Тень матери.