Её лицо, её улыбка, которую я стёр из памяти, потому что иначе сойду с ума. «Это уже было. Ты уже это делал».
— Ты своим эгоизмом, своим упрямством подписал ей приговор, — голос отца дрогнул? Нет, мне кажется. Он снова стальной. — Я смотрю на тебя сейчас и не вижу своего сына. Я вижу человека, который убил мою жену. Твою мать.
От этих слов внутри всё обрывается. «Убил». Не «она погибла». Не «случилось несчастье». Убил. И тогда отец произносит самое страшное. Он говорит это негромко, но каждый звук падает, как молоток по гробу:
— Любовь всей моей жизни. Она слишком рано ушла. Могила по твоей вине. Какой подарок, сынок.
Время останавливается. Всё, внутри меня, превращается в лёд, а потом — в пыль. Я не просто совершил ошибку. Я — проклятие. Я — чёрная дыра, которая приближается ко всем, кого люблю, и уничтожаю их.
— Доволен? — бросает отец через плечо, тихо, почти шёпотом, но он звучит громче любого крика.
В нём нет ожидания ответа. В нём — приговор. Итог всей жизни. И я ломаюсь окончательно и бесповоротно. Звук, который вырывается из моей груди, — это не стон, не рыдание. Это хриплое, надорванное клокотание, звук разрывающейся души. Я падаю на колени, цепляясь за ковёр пальцами, впиваюсь в ворс, пытаясь найти точку опоры в уплывающем мире. Перед глазами — горящий силуэт. Мать. Пламя, которое я разжёг. Я — монстр.
Сердце колотится где-то в горле, бешеным, неровным пульсом, от которого темнеет в глазах. Воздух перестает быть нормальным — это густой сироп, который не может попасть в легкие. Я судорожно, хватаю его губами, но он не доходит. Грудь сжата невидимыми тисками, и я срываю футболку, царапая кожу ногтями, пытаясь, вдохнуть...
— Кай!
Голос доносится будто сквозь толщу воды. В ушах — вой ветра, которого нет. В висках — молот. Всё тело бьёт мелкая, неконтролируемая дрожь, будто в лихорадке.
— Кай! Ты весь трясёшься!
В поле зрения, залитом чёрными и белыми пятнами, возникает её лицо. Герда. Она резко опускается передо мной на колени, её руки — холодные или это я горю? — обхватывают моё лицо, принуждая поднять голову.
— Смотри на меня, — её голос режет шум в голове, как нож. Чётко. Твёрдо. — Смотри в мои глаза. Я здесь. Всё хорошо.
Я пытаюсь сфокусироваться на её зрачках, на веснушках на переносице, на чём угодно, только бы не на горящем силуэте за спиной отца. Мой взгляд дико мечется по её лицу.
— Оставь его, — рычит отец где-то сбоку. Его тень падает на нас, тяжёлая и холодная. — Хватит нянчиться.
Но Герда даже не поворачивается. Её пальцы мягко удерживают моё лицо.
— Игнорируй его, Кай. Дыши со мной. Вдох... и выдох. — Она сама делает преувеличенно глубокий вдох, её грудь поднимается, и я инстинктивно пытаюсь повторить, но получается лишь короткий, надрывный вздох. — Нет, медленнее. Смотри на меня. Ты всегда покупал мне мороженое, помнишь? Клубничное. И оно капало на моё платье, а ты вытирал его носовым платком.
Она говорит, и её слова — это якоря, которые она бросает в бушующее море моего ужаса. Я хватаюсь за них. Мороженое. Клубничное. Пятно на розовом платье.
— Помнишь, как ты выиграл для меня ту огромную панду в тире? — продолжает Герда, и её большие пальцы плавно, ритмично проводят по моим вискам. Её прикосновение посылает слабые, но настойчивые сигналы покоя сквозь хаотичные импульсы, заставляющие дёргаться мои мышцы. Дрожь понемногу начинает отступать, сменяясь истощением.
— Ты... ты потом с ней спала, — выдыхаю я, и голос мой — скрип, поломанный и чужой.
— Каждую ночь, — сестра расцветает в улыбке, и она такая тёплая, такая живая. Её пальцы теперь поглаживают мои щёки, стирая следы слёз, которых я не чувствовал.
— А помнишь, как ты мне выиграл большой дом для Барби? Ты три дня тренировался, чтобы попасть в эту дурацкую цель. Я тогда была на седьмом небе от счастья.
Герда не ждёт ответа. Она просто тянется вперёд и обнимает меня. Обнимает так крепко, что плечи болят, но в этом давлении есть спасение. Оно собирает мои разлетающиеся осколки обратно. Я зарываюсь лицом в её рыжие волосы, в запах шампуня и детства, и зажмуриваюсь так сильно, что звёзды вспыхивают под веками.