Тишина повисает на долю секунды. А потом раздаётся оглушительный хлопок. Щеку обжигает дикая боль. Голова от силы удара дёргается вбок. Я даже не вскрикиваю. Просто медленно поворачиваю к ней лицо, чувствуя, как по коже растекается горячее онемение. В её глазах — не раскаяние, а торжествующая ярость. Я разворачиваюсь и иду к двери. Шаги твёрдые, хотя колени дрожат.
— Поеду к отцу. Не хочу больше здесь находиться ни секунды.
— Снежка! Как ты смеешь так со мной поступать! — её крик летит мне вслед.
— Мне от тебя больше ничего не нужно, — бросаю я, не оборачиваясь. — Я устала. Устала от тебя.
— Он тебя выгонит! И ты приползёшь обратно, к матери! — её голос звенит ненавистью и уверенностью.
Я глубоко, с присвистом, вздыхаю, будто пытаясь выдохнуть всю боль, всю горечь. Не отвечаю больше ни слова. Просто захожу в свою комнату, плотно закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, глядя в потолок и стараясь не всхлипнуть. Пальцы сами тянутся к горящей щеке, а в ушах до сих пор звенит от того удара — и от тех слов, что были больнее любой физической боли.
Глава 16
Снежка
Утро воскресенья начинается с легкого холодка по руке. Я еле открываю глаза, и сквозь сонную дымку вижу склонившуюся над кроватью фигуру брата. Джек, высунув кончик языка от сосредоточенности, пытается что-то нарисовать инеем на моей коже. Его пальцы, холодные и нежные, едва касаются меня. Я перекатываюсь на живот, глубоко вздыхая, но руку не отдергиваю, позволяя ему продолжать. Свободной кистью я лениво поправляю слегка запутанные после сна волосы, чувствуя, как пряди цепляются за пальцы.
Сводный брат, увлеченный своим делом, даже не замечает, что я уже не сплю, и старательно выводит пальцем причудливые линии. Он надеется, что дорожка из инея послушно последует за ним, но кристаллики то складываются в узор, то рассыпаются, и от этого он тихо, по-детски, психует, морща нос.
Я протягиваю руку и медленно, почти невесомо, глажу его по взъерошенным светлым волосам. Он вздрагивает и поднимает на меня глаза, и на губах мгновенно вспыхивает виноватая улыбка.
— У меня не выходит, — грустно сообщает он, отпуская мою руку и разглядывая свое недолговечное творение, которое уже начинает таять.
— Попробуй еще раз, — тихо говорю я, поворачивая к нему раскрытую ладонь, словно предлагая чистый холст.
Он серьезно кивает, кладет свою маленькую ручку поверх моей и, закусив губу, медленно ведет ее вверх. По началу дорожка из серебристого инея бежит за ним, оставляя замысловатый след, а потом резко прерывается, словно упираясь в невидимую стену.
— Вот опять, — надувает он губы, и его брови смыкаются в обиженной гримасе.
— А ты не спеши, — шепчу я, накрывая его ладонь своей и мягко задерживаю движение. Его пальцы похолодели от концентрации. — Давай вместе.
Он довольно улыбается,и я аккуратно веду его руку поверх своей, слегка сжимая, чтобы передать ритм — плавный, неспешный.
— Теперь думай о каждой линии своей картинки, — шепчу я, плавно отпуская его ладошку, но кончики моих пальцев все еще лежат на ней, ощущая легкую дрожь старания. — Размышляй только о линиях, представляй их.
Джек хмурится, высовывает язык и послушно, начинает вести руку по моей коже снова. Легкий холод, словно прикосновение снежинки, касается кожи, и я не могу сдержать улыбку.
— Думай только об изгибах, — тихо повторяю я и вижу, как брат, не отрываясь от работы, кивает.
У него выходит отдаленный силуэт кролика, который постепенно обрастает деталями: длинное ухо, пухлый бок. И я наблюдаю не за рисунком, а за личиком Джека. За тем, как он впивается глазами в кожу, как движутся его бровки, как губы шепчут что-то неслышное. Я не могу сдержать тихого, сонного хмыканья.
— Я думал, вы еще спите, а тут оказывается, дар практикуют, — слышится радостный, бархатный голос отца из-за порога.
Поднимаю голову и вижу Натаниэля, прислонившегося к косяку со скрещенными на груди руками. На его лице — теплая, понимающая улыбка.
— Пап, у меня почти получилось! — не отвлекаясь, бормочет Джек, водя пальцем с удвоенным рвением.
Папа бесшумно подходит ближе, наклоняется и разглядывает творение сына, а потом довольно хлопает его по плечу. Рука отца ерошит волосы Джека, а мне он посылает одобрительный, полный скрытой нежности взгляд.