Я закрываю глаза, позволяя этой ледяной, тихой лавине окутать меня. На мгновение звуки города стихают, остается только шелест падающего снега и собственное, учащенное дыхание.
— Ты как ребенок радуешься снегу, — раздается голос совсем рядом, мягкий и тихий, нарушая хрупкое уединение.
Я открываю глаза и медленно оборачиваюсь. Адам стоит в паре шагов, закутанный в длинный темный шерстяной шарф. Из-под шапки выбиваются непослушные русые пряди. Он улыбается, но в уголках его глаз, прищуренных от ветра, читается непривычная легкость, а что-то более сложное — усталость или напряжение.
— Это плохо? — спрашиваю я, мой голос звучит приглушенно, пробиваясь сквозь снежную завесу.
Он поправляет шарф, освобождая рот, и его улыбка становится чуть шире, но не достигает глаз.
— Наоборот, прекрасно, что ты сохранила в себе ребенка, — тихо говорит он, и его слова теряются в свисте порыва ветра. Он делает шаг ближе. — Это немногим под силу, Снежка. Особенно после всего…
Я смотрю на него пристально, пытаясь разгадать этот новый, непривычный оттенок в его голосе. Адам улыбается и наклоняет голову на бок, словно изучая мое лицо, читая на нем следы беспокойства.
— Мы ведь не о ребенке в душе собрались разговаривать, — пожимаю я плечами, и жест получается резким, нервным.
— Именно, — коротко и твердо соглашается он. — Пойдем, найдем, где сесть. А то я уже замерз.
— Ты только вышел, — хмыкаю я, но в моем голосе нет прежней игривости, только какая-то автоматическая реакция.
Он не отвечает, а разворачивается и начинает медленно идти вдоль улицы, внимательно оглядывая вывески. Его плечи напряжены под курткой. Я делаю шаг, чтобы последовать за ним, и тут мой взгляд падает на идеально слепленный ветром маленький снежок, лежащий на чугунном ограждении. Рука действует почти без участия разума: я проворно сгребaю снег в ладонь и легким, точным движением запястья отправляю его в спину Адама.
Снежок с глухим шлепком разбивается о темную ткань его куртки, рассыпаясь белой звездой. Адам замирает на месте. Затем очень медленно оборачивается. На его лице нет ни тени улыбки. Его взгляд, обычно такой живой и насмешливый, теперь холодный и тяжелый.
— Еще раз ты это сделаешь, — говорит он тихо, но так, что каждое слово отчеканивается в морозном воздухе, — и полетишь в ближайший сугроб. С головой. И без шансов на спасение. Ясно?
Он говорит это слишком серьезно, почти зловеще. В его тоне звучит не шутливая угроза, а обещание. Мне становится не по себе. Но вместо того чтобы испугаться, внутри поднимается упрямый, ершистый протест. Я медленно, преувеличенно демонстративно, показываю ему язык, чувствуя, как ледяной воздух обжигает его кончик. Адам лишь молча, смерив меня долгим, непроницаемым взглядом, снова поворачивается и продолжает путь.
А я, сжав кулаки в карманах, все же бреду следом, нарочито громко похрустывая заледеневшим снегом под подошвами, будто пытаясь этим звуком заглушить внезапно сжавшееся от тревоги сердце. Между нами теперь висит не просто шаг расстояния, а какая-то новая, невидимая и очень холодная стена.
***
Кай
Переслушиваю голосовое сообщение Снежки, и мир вокруг теряет чёткость. Мой капюшон — это кокон, в который я прячусь от режущего бисера мокрого снега. Каждая снежинка будто отточенное стекло, царапающее щёки. Я делаю звук на максимум, пока шепот в наушниках не становится криком в тишине моего сознания. Её голос — не просто дрожь, это трепет пойманной птицы, биение крыльев о холодные струны. Сердце отзывается на этот ритм глухим, тяжёлым гулом. Этот светофор — предатель, застывший в кровавой немоте. Я не могу ждать.
Сообщение заканчивается, а в ушах ещё звенит её вздох. Красный? Мне всё равно. Я срываюсь с места. Гудки машин — это хриплый рёв спящего зверя, которого я потревожил. Я бегу, и снег становится белой вуалью, сквозь которую проступают лишь смутные огни. Наушники исчезают в чехле.
Парк «Юность» спит под саваном зимы. Это не место, а состояние — безвременье, сотканное из молочно-белого света фонарей и густой синевы теней. Снег лежит бархатным, непорочным пологом, и только мои шаги оставляют на нём чёрные, кощунственные раны. Арка с лебедем — это призрак былой грации: гипсовые перья облуплены, клюв направлен в небо в немом крике. И под этой сломанной птицей — Снежка.
Но сейчас она — просто точка сгустившейся тоски. Куртка, слишком алая для этого монохрома, — капля крови на белом листе. Она не сидит, а будто растворилась в этом пространстве, съёжившись, пытаясь стать меньше, незаметнее. Снег украдкой ложится на её плечи, как жалостливое покрывало.
Я подхожу, и снег под ногами поёт ледяную, хрустальную песню. Она поднимает голову, и я вижу её лицо — хрупкую фарфоровую маску, на которой боль вывела тончайшие трещины. Глаза — два растекшихся акварельных пятна, потерявших свой цвет. Она пытается улыбнуться, и это похоже на то, как трескается лёд под слишком тяжёлым снегом.
— Я тут, — мой голос звучит приглушенно. Я сажусь, и холод скамьи проникает сквозь ткань, но это не важно. — Ты можешь не говорить. Просто дай мне знать, что ты меня слышишь.
Вьюгина кивает, и это движение такое медленное, словно она боится разбиться.