— Снежик, — я протягиваю ей через стол высокую керамическую кружку, от которой поднимается густой пар. Аромат ванили и горького шоколада смешивается с кофейным воздухом заведения. — Как ты и хотела.
— Ага, — хмурится она, проводя пальцем по гладкому ободку кружки.
Фарфор слегка покрывается морозным инеем, тонким хрустальным узором. Снежка замирает, смотрит на свои пальцы, на которых блестит только одно тонкое серебряное кольцо.
— Черт! Я надела сегодня только одно. — Она почти инстинктивно прячет руки под стол, а сама откидывается на спинку плетеного стула, словно стараясь стать меньше. Я неотрывно смотрю на нее, наблюдая, как ее плечи напрягаются под кофтой.
— Даже не думал, что у тебя настолько быстро дар реагирует, — говорю я, следя, как иней на кружке тает, превращаясь в мокрые капли.
— Это только потому, что кольца не все надела, — она пожимает плечами, легкая дрожь проходит по ее рукам. — Я не могу контролировать его полностью.
— Почему? — спрашиваю я, осторожно подтягивая ближе к ней кружку, чтобы отвлечь от мыслей.
— Сложно, — она пытается улыбнуться, но получается натянуто, и поднимает напиток к губам, делая маленький, осторожный глоток.
— А в детстве тебя родители не помогали? — спрашиваю я, не сводя с нее глаз, стараясь уловить реакцию на ее лица. — Или бабушка?
Снежка замирает, будто натыкаясь на невидимую стену. Взгляд Вьюгиной падает вниз, на ее руки, будто она впервые их видит. Светлая прядь пепельных волос соскальзывает ей на щеку, и она нервно, почти резко, заправляет ее за ухо. Она прячет свои ладони в длинные рукава объемной кофты и опускает сжатые кулаки на колени.
— Мой дар… Он слишком поздно начал проявляться. Где-то в двенадцать лет, — говорит она так тихо, что ее слова едва слышны под негромкий джаз, льющийся из колонок, и гул голосов.
— На твою голову свалилась вся сила дара в двенадцать? — с сочувствием замечаю я, и мои собственные пальцы непроизвольно сжимаются.
— Да, — она поднимает на меня глаза, и в их глубине мелькает что-то неуловимое — то ли боль, то ли растерянность. — Мой папа учил меня совладать с эмоциями. Потому что если выйти из себя, любой дар станет опасным. Мы с ним ходили на тренировки к какому-то специалисту. У меня долго не выходило контролировать. Да и сейчас не сильно что-то получается. Хотя нет, не так… Работает по-разному.
Моя рука сама тянется к ней. Я провожу костяшками пальцев по ее предплечью. Вьюгина резко дергается, как от удара током. Я тут же опускаю руку на колени, ощущая внезапную неловкость, и отвожу взгляд на людей, проходящих мимо наших столиков с тарелками.
— Кай, не исключено, что в какой-то день я не смогу сдержать свой дар, — ее голос звучит приглушенно, будто из-под толщи снега.
— Снежик, — мягко зову я, возвращая взгляд к ее лицу. — Не нужно бояться своего дара. Он у тебя чудесный. Возможно, тебе просто нужно больше практики. Или… правильный учитель.
— Кай, давай лучше займемся проектом, — решительно переключает она тему, выдавливая из себя что-то наподобие улыбки, которая не добирается до глаз.
Она поднимает с пола объемную сумку из мягкой ткани, ставит ее на колени и, повозившись внутри, достает потрепанную тетрадь на кольцах. На разноцветных листах пестрят яркие стикеры, исписанные ее аккуратным почерком.
— Ладно, — пожимаю я плечами, сдаваясь, и достаю из своего рюкзака плотный синий файл, туго набитый листами А4.
Вьюгина, увидев мой «архив», тихо смеется, и этот звук наконец кажется настоящим. Она берет файл и начинает разглядывать мои записи, доставая листы по очереди, шурша бумагой.
— Я не думала, что ты так подойдешь к учебе, — улыбается она уже искреннее, проводя пальцем по строчкам.
— Тема интересная, — говорю я, наблюдая, как Снежка ловко достает из заднего кармана сумки текстовыделитель сиреневого, почти фиалкового оттенка. — И к тому же я не хотел тебя подводить.
Она смотрит на меня с тихой благодарностью, и в углах ее губ появляются теплые ямочки, а затем подносит к себе ближе мои листы, склонив голову.
— Я ведь могу подчеркнуть важное для выступления? — спрашивает она, уже открывая колпачок маркера с легким щелчком.
— Делай все, что твоей душе угодно, — хмыкаю я, откидываясь на спинку стула.