Поэтому в тот момент, когда оказавшиеся на удивление мягкими мужские губы накрыли ее рот, сопротивляться и возмущенно пищать Софья не стала. С какой стати? И потом может все происходящее и впрямь всего лишь сон. Нет, бред. Нет...
- Да... - простонала она, почувствовав, как эти самые губы сомкнулись вокруг соска. - Так, - шалея от собственной смелости, пьяная от удовольствия женщина притянула лобастую медвежью башку, тьфу ты мужскую голову, к своей груди. - Еще... Ага... Только не останавливайся...
- Не остановлюсь, не волнуйся, - заверил Соню этот... этот...
Связные мысли покинули ее. Метафоры, эпитеты и даже морфемы вкупе с синонимами улетели куда-то далеко. В уютной темноте спальни остались только двое: он и она. Может и правы те, кто считает, что близость смерти стократно усиливает наслаждение? Гасительница жизней человеческих прошла сегодня совсем рядом с Софьей, едва не задев ту краешком своего сотканного из вечных снов плаща. Но видно не пришло еще сонино время, а значит нужно позабавить Великую, самозабвенно предаваясь радостям жизни.
Она перевернулась на живот, рыбкой скользнула к краю кровати и жадно наблюдала за тем, как торопливо раздевается так и оставшийся безымянным медведь с антресолями, то есть... 'Да какая собственно разница,' - не сводя глаз с прижатого к животу роскошного члена... нет, корня... вернее вздыбившегося мужского достоинства, подумала Софья и потянулась к нему. Чувствуя себя язычницей, преданной адепткой вечного культа животворящего лигнама, она проследила языком узкую волосяную дорожку, спускающуюся к лобку, зарылась носом в жесткие короткие волосы, потерлась о предмет своего поклонения, блаженно зажмурилась и замерла.
Некоторое время мужчина стоял неподвижно, позволяя своей благоговеющей жрице выказать необходимое почтение, а потом положил расслабленную тяжелую руку на ее затылок, милостиво напоминая о том, что ее служение еще не окончено. Послушная русоволосому шкафу, внезапно оказавшемуся могущественным ночным божеством, Соня открыла рот и вобрала в себя сочащийся каплями предъэякулята подрагивающий пенис... вернее фаллос... точнее член. Она самозабвенно лизала, сосала, жадно заглатывала, временами захлебываясь слюной, предмет своего сладостного культа и чувствовала себя ничтожной рабыней, неожиданно допущенной в царские чертоги.
Благоговея, Соня подняла глаза, глядя снизу на совсем своего уже медведя, и все разом переменилось. Восторг в теплых карих глазах превратил ее в богиню.
- Не видел зрелища красивее, - признался он. - А теперь освободи меня, милая, хотя твой плен так сладок.
'Еще один графоман?' - не выпуская изо рта подрагивающий горячий член, Соня нежно перекатила в руках поджавшиеся тяжелые яички.
- Мучительница, - выстонал шкаф, то есть бог, то есть... и рывком поднял Софью на ноги. - Торопыга сладкая.
- Откуда ты знаешь? - заинтересовалась она, расслабленной тряпочкой вися в сильных руках неожиданного любовника, и преданно поглядела на него слегка расфокусированными глазами.
Тот однако же к беседам расположен не был, видно высказываний про сладкий плен мужику, то есть шкафу, который превратился в бога, за глаза хватило. Уложив покорную Соню на кровать, он прилег рядом и принялся неспешно, но чрезвычайно увлеченно ласкать ее. Своей дотошностью и пожалуй даже методичностью мужчина он мог бы сойти за педанта, которого интересует исключительно техническая сторона вопроса, если бы не низкие стоны и хрипловатое животное рычание периодически вырывающееся у него.
Этот божественный шкаф, похожий на русоволосого медведя, походя превратил тело Сони в послушный малейшему движению его чутких пальцев музыкальный инструмент и самозабвенно играл на нем, погружаясь то в музыку небесных сфер, то в первобытную какофонию страсти, то в адово пламя проклятий. Раз за разом Он подводил Софью к самому краю удовольствия и в самый последний момент отступал, не давая ей сорваться в пучину оргазма.
- Не могу больше, - царапая широкую спину своего забредшего на огонек мучителя, хрипела Соня. - Хочу тебя. Пожалуйста... Сейчас...
Уступай ей или себе, полночный бог с глазами цвета гречишного меда одним движением проник в нее, до конца погружаясь в сводящий с ума влажный жар, и отпустил себя. С каждым движением он все ближе и ближе подходил к вершинам наслаждения, ни на секунду не забывая о ней - своей соблазнительной как сам грех и чистой словно первый снег спасительнице.