Она мгновенно оказалась перед ним, загородив дорогу. Он остановился, и на его лице промелькнула слабая улыбка.
— Не бойся. Ты и одна сумеешь вернуться.
— Я знаю, что сумею. Дело не в этом, господин. Вы тоже должны вернуться.
— Зачем? Последняя вещь, которая оставалась у меня в жизни, лежит вон там, — он кивнул в сторону колодца.
— Нет. Есть и еще кое-что.
Он поднял брови. Ему вспомнилось предложение Юдит, сделанное несколько недель назад. Он старался очень осторожно подбирать свои слова.
— Ты мне можешь сказать, что у меня еще осталось? Моей семьи больше нет. Моя борьба проиграна.
— Нет! — теперь она почти кричала. — Вы не правы! Ваша борьба не проиграна — она едва еще началась. Разве вы это не видите? Я не могу ни читать, ни писать… у меня нет ее мудрости… но я могу слышать. Я слышала почти все, что вы говорили ей, и я многое из этого узнала. Я знаю, с чем вы боретесь, и знаю, что вы сейчас понимаете в этой болезни больше, чем любой живой человек на земле. Это все равно ваша борьба, хотя вы и потеряли своих детей. Мой господин, я — женщина. Возможно, у меня никогда не будет моих собственных детей, но я могу поговорить с теми, у кого они есть или будут. Я знаю, чего стоит ваша борьба… я знаю, что спрятано в том, другом, колодце, где вы держите украденного из деревни ребенка. Я знаю, почему вы не могли сказать нашей госпоже, что вы делаете или почему это не получится до тех пор, пока не произошло несчастье с ребенком…
— Даже и тогда я не мог сказать ей, — обрезал Марк. — То, что я ей сказал, было неправдой. Я ввел ребенку свою кровь, и она убила его. Как я мог ей это сказать?
Элита широко раскрыла глаза.
— Вы хотите сказать, что кровь одного человека может убить другого? Значит, Кирос был убит кровью собственной матери?
— Нет. Он мог бы быть убит, но я не уверен в причине. Все было не так. Я не могу сказать, помогла бы или повредила ему кровь матери. Он умер до того, как она вскрыла собственную вену. Она воспользовалась ножом, чтобы вскрыть его руку и вставить в сосуд трубку от воронки, но она не смогла ввести туда ни капли собственной крови. Она, должно быть, увидела, что он умирает, еще до того, как начала помогать. Я не знаю, отчего он умер: возможно, он умер бы все равно, а может, то, что она вставила в его вену пустую трубку, и убило, хотя мне трудно сказать, почему это произошло. Как я могу докопаться до правды, когда столько разных вариантов могут быть правдой. Может быть, она была права… может быть, боги действительно прокляли нас.
— Или ее.
— Нет! Ни один бог, который мог проклясть такую женщину, как Юдит, недостоин того, чтобы ему поклонялся человек.
— Но ведь стоит бороться с демоном, который мог это сделать!
— Может быть, — несколько минут он молча размышлял. — Но я не вижу, как после всего этого я смогу продолжить борьбу. Юдит больше нет, а без ее помощи, без ее подсказок, без ее наводящих намеков… я не могу бороться один… я больше не могу ясно мыслить… может быть, она была права, когда говорила, что нельзя ничего пробовать на других людях…
— Она была не права, — оборвала его Элита. — Она не могла думать иначе, потому что у нее были собственные дети. Будь у меня дети, я бы, наверное, думала так же. Но в моем положении я могу думать о детях других матерей, как нынешних, так и тех, которые появятся много лет спустя. Я любила вашу жену. Я была ее рабыней всю жизнь, насколько я себя помню. Я любила ее детей, хотя они и не были моими. А так как я могу любить чужих детей, то могу и думать о других детях. Я не так мудра, как она…
— Странно, — пробормотал он.
— …но я уверена, что в этом она была не права, а вы были правы. Она не могла допустить и мысли, что вы используете чужого ребенка, потому что могла думать только о том, как бы чувствовала сама себя в таком случае. Вы, господин, не могли использовать своего ребенка. Теперь же хотите прислушаться к ее мертвому голосу и прекратить борьбу. Послушайте меня, господин, продолжайте борьбу… ради матерей и детей, которые еще будут!
— Ты предлагаешь мне делать то, что я уже сделал… продолжать убивать детей?
— Я отвечу то же, что вы когда-то ответили ей. Если вы не будете убивать, то эта болезнь убьет их гораздо больше.
— И ты можешь заставить себя помогать мне?
— С радостью. Я видела, как умерли ваши четыре сына. Я готова сделать все, что угодно, лишь бы остановить это проклятие.
— Но я не могу продолжать красть детей из одной и той же деревни. Рано или поздно наше занятие выплывет наружу. Сможешь ты вынести то, что произойдет тогда?
— Если это будет необходимо, то — да. Но вам не надо оставаться здесь. Возвращайтесь в горы, где вы родились. Там множество мест, где можно жить и работать. Даже если нас будут бояться и ненавидеть, это все равно стоит того… Думаю, мы сможем оставаться в неизвестности, если будем часто переезжать с места на место. Вы знаете, господин, что я права. Оставьте ее спать здесь и возвращайтесь к своей борьбе.
Марк медленно кивнул и заговорил еще медленнее.
— Да, ты права. А она была не права. Она считала, что проклятие — это ее вина. Она считала, что рана и смерть Кироса лежат на ее совести, и не могла этого забыть. Но я чувствую, что ее смерть — это моя вина: я не смог сказать ей всей правды. Но есть ли здесь моя вина или нет, но все равно борьба остается. — он внезапно поднял глаза на девушку. — Я даже иногда чувствую себя виноватым в том, что позволил тебе принять участие в этой борьбе. — Девушка опустила глаза, и по ее лицу пробежала тень улыбки. — Но я принимаю твою жертву, — сказал он. — Пошли.
Он попытался поднять пустую лампу, но она опередила его. Элита взяла лампу, подошла к колодцу и бросила ее. Спустя несколько секунд раздался звон разбившейся лампы. После небольшой паузы он кивнул, взял горящую лампу и направился к выходу из пещеры. Элита, как тень, последовала за ним. Когда она вытирала об одежду масляные пальцы, по ее лицу промелькнуло выражение облегчения.
ПЯТНО
Чайл прошел через шлюзовую камеру, и не успели двери закрыться за ним, как он весь побелел с головы до пят. Женщина, сидевшая в зале контрольного управления, зябко передернулась при виде робота.
— Прости, Шейла, — торопливо заметил он. — Роб тоже сейчас будет и велел мне пройти первым, чтоб я успел разморозиться.
— Но почему первым не вошел он? Ведь его защитная одежда не сравнима с твоей по степени надежности.
— Он не сказал, почему. — Войдя, Зет-Эйч-50 стоял совершенно неподвижно и использовал собственную энергию для разогрева. Иней, покрывавший всю его фигуру, уже почти исчез. Шейла Макичерн терпеливо ждала, зная, что упреки и жалобы в адрес робота ни к чему не приведут. Раздражение, которые она испытала в первые секунды, уступило место любопытству — в шлюзовой камере послышался шум. Она надеялась, но вовсе не была уверена, что Роберт Линг нарочно решил войти после робота, чтоб не отвлекать все ее внимание на себя.
Двери раздвинулись, в помещении показалась человеческая фигура. Золотистый защитный костюм тут же покрылся толстым слоем белого инея, едва мужчина успел войти в тепло. Линг расстегнул застежки громоздкого шлема и откинул его назад.
— Ну что стал столбом, а, Чайл? Думаешь, зачем я велел тебе войти первым? Надеялся увидеть новости…
— Погоди, не надо к нему придираться, — заступилась за робота Шейла. Ты же не объяснил, почему послал его первым. Иначе бы он принял причину за приказ и просто заморозил бы меня, подключаясь к компьютеру.
— Я бы ни за что не навредил тебе, Шейла.
— Ну, конечно, нет, Чайл. Однако заставил бы испытать неприятные ощущения, подключаясь к системе.
— Все еще торчишь на пороге, — проворчал Линг.
Зет-Эйч-50 одним летящим прыжком пересек помещение и оказался у главного компьютера. Открыл доступ к силовому ходу. Из ладони правой его руки выдвинулась вилка и послушно воткнулась в розетку.
Женщина едва сдержалась — от металлического корпуса робота исходил страшный холод, даже на расстоянии нескольких сантиметров чувствовалось. Хоть иней растаял, и то слава богу. И она нашла другой выход накопившемуся раздражению: