Боль парализовала, заставила судорожно прижать к себе конечность и без сил опуститься вниз, на дощатый пол. Вероника не могла произнести ни единого звука: взгляд стал мутнеть, а сознание — медленно уплывать, гонимое болью и страхом. В последнее мгновение, когда девушка ещё осознавала происходящее вокруг, фигура сделала несколько угрожающих тяжёлых шагов вперёд.
Приглушённые крики, треск огня, взрывы, вой и другие болезненные звуки, смешанные в какофонию, сдавливали уши. Всё случилось так быстро, словно в самом жутком кошмарном сне. Сознание мгновенно пролетало сквозь толщу ревущего пространства, преодолевая бесконечное расстояние на огромной скорости. И, несмотря на творящийся снаружи мыслей ад, внутри леденела пустота, заполненная одним лишь мельтешащим белым шумом.
Вероника не сразу поняла, когда она наконец-то очнулась от этого ужаса. Перед глазами всё так же стояла пелена боли, уши плотно заложило, и как будто бы через вату она слышала уже свой крик. Голос сорвался, девушка захрипела, через силу пытаясь остановить эту муку.
Несколько долгих минут она старалась прийти в себя, ожидая, пока болезненный белый шум, как отголосок случившегося, отпустит истерзанное сознание. Девушка пыталась осмотреться вокруг, понять, где она находится. Но когда ей это удалось, Ника смогла выдохнуть спокойно. Она была в саду, на том же месте, в беседке. Вокруг словно ничего не изменилось. Только начало смеркаться. Багряный, как та режущая боль, закат только разгорался за ветвями деревьев. Родители уже должны были приехать, но ни они, ни соседи — никто не прибежал на её вопль.
Вероника поморщилась, держась рукой за голову. Ей в глаза тут же бросилась вещь, которая уже успела стереться из её внимания за целый день.
Татуировка изменилась. Сердце Вероники болезненно сжалось вновь. Виноградная лоза всё такими же нежными узорами выглядывала из-под ослабших бинтов, но цвет её стал другим... Девушка мигом сняла бинты и увиденная картина поразила её ещё сильнее. Татуировка, некогда снежно-голубая, словно воды замерзшей горной реки, сейчас приобрела иной цвет: чёрная у основания, она едва заметно высветлялась до алого к кончикам последних завитков.
"Что это всё, чёрт возьми, значит?" — смятение в её голове не давало Нике даже пошевелиться. И только когда в окнах её дома зажёгся свет, Вероника резко вскинула голову, отрываясь от мыслей, быстро замотала бинтами руку обратно и на дрожащих ногах побрела к родне.
— Дорогая, где ты была? — мама, уже одетая в домашнюю майку и штаны, стояла на пороге и строго смотрела на вернувшуюся из сада Нику. — Мы с отцом весь дом обыскали, а ты в саду пропадаешь?
В ответ девушка только устало кивнула. Цепкий взгляд женщины сразу же заметил изнурённое и печальное лицо дочери. Она решила не продолжать поучительную речь, а просто отступила в дом, позвав Нику за собой:
— Пойдём скорее. Ужин почти готов.
Вероника поспешила следом, чувствуя приятный долгожданный прилив сил в ногах.
В кухне уже сидел с газетой в руках отец, Павел Вячеславович. Не было заметно, что он так волновался и искал дочь, как описывала это его жена. Сейчас же, как и всегда, глава семейства был в серой рубашке, в свободных, таких же серых штанах, с тонкой оправой очков на морщинистой переносице, с любимой местной газетёнкой и в любимых тапочках. Он всегда разительно отличался от матери, которая не любила повседневную серость и носила яркие майки с "кричащими" надписями. Веронике казалось, что её мама застряла где-то в 2007-ом году, который она называла годом её второй молодости, хоть все её и убеждали в том, что она "и сейчас неплохо выглядит". О той эпохе говорила и её короткая прическа с косой длинной чёлкой на левый бок.
С самого прихода на кухню Вероника держалась боком, стараясь скрыть забинтованную руку. Девушка бы с радостью пошла в свою комнату и поужинала бы потом, когда родители отправились в зал. Но, если мать пригласила её к столу, то отвертеться вряд ли получится...