Несмотря на все риски, смогла бы она вынести мысль о том, что на ее совести лежит смерть незнакомца? После всего, что она пережила, чувство вины съело бы ее заживо.
Двигаясь медленно, она подняла деревянную задвижку и приоткрыла дверь, заглянув в щель. Она пыталась остановить дрожь в руке, сжимавшей рукоять топора.
Анна замерла.
Глаза, встретившиеся с ее взглядом, были не похожи на любые, что она видела раньше. Прозрачно-голубые, с вкраплениями бледно-серого, они имели странный, напряженный блеск, заставлявший думать о ледяном кристалле.
— Кто вы? — спросила она.
— Всего лишь путник, ищущий укрытия, — ответил мужчина.
Она попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. Буря, свирепствовавшая всего мгновение назад, с этой стороны дома словно утихла. Она предположила, что это лишь короткая передышка.
Пальцы ее еще туже сжали рукоять топорика. Она отступила назад и широко распахнула дверь. Под ее пристальным взглядом он стряхнул снег с плаща и переступил порог ее дома. Сердце Анны забилось часто-часто.
Она закрыла дверь и вернула засов на место, прислонившись к косяку, не в силах оторвать от него взгляд.
Незнакомец окинул комнату беглым взглядом, а затем повернулся к ней. Даже это простое движение было исполнено с какой-то особой грацией. Теперь его глаза скользнули по ней, и ей показалось, что он пожирает ее взглядом. Ощущение не было неприятным, но из-за него она чувствовала себя уязвимой. Анна подняла топор к груди, ее костяшки побелели от напряжения.
Он медленно развел руки в стороны, демонстрируя ей, что они пусты.
— Я не причиню вреда.
На его поясе не было видно оружия, а легкий, чуть насмешливый изгиб бровей заставил ее задуматься, не кажется ли она ему забавной.
Он был на голову выше ее, с широкими, мощными плечами. Руки его большие, с длинными, ловкими пальцами.
— Чтобы причинить вред, оружие не обязательно, — сказала она.
Незнакомец опустил руки, и на его лице мелькнул лишь слабый намек на улыбку.
— Я не угрожал вам и не стану, — произнес он, и в его голосе прозвучала легкая растерянность, словно он не мог и помыслить, что кто-то захочет причинить ей вред.
Его голос показался ей приятным, почти музыкальным. Она изучала его так же открыто, как до этого он изучал ее. Его волосы цвета ночи свободно ниспадали на плечи, выглядя гладкими и мягкими, несмотря на влажность. Черты его лица были четкими, а щеки чисто выбритыми, с явной тщательностью. Но именно к его глазам ее взгляд возвращался снова и снова.
Что мог такой мужчина подумать о такой женщине, как она? Она была простой, заурядной, совершенно неинтересной. Ее вьющиеся каштановые волосы и большие карие глаза, казавшиеся слишком огромными на лице… Ничто не могло пробудить интереса, уж тем более желания.
Медленно она опустила топорик.
— Как вас зовут?
Он размышлял над вопросом слишком долго, и когда ответил, в голосе прозвучала странная тяжесть.
— Неледрим.
— Неледрим, — сама не зная почему, повторила Анна. Хватка на оружии ослабла, и оно опустилось еще ниже. Та почти истеричная паника, что охватила ее, когда она узнала о приближающемся к ее дому незнакомце, почти рассеялась, уступив место спокойствию, которое, казалось, исходило от человека перед ней. — Вы можете остаться, пока буря не утихнет. Я… у меня небогато, но если вы голодны, я как раз собиралась пить чай с печеньем.
— Я не стану обременять вас, расходуя запасы, — сказал он, и их взгляды снова встретились, словно он был так же не в силах оторваться от нее, как и она от него.
Анна заставила себя отвести глаза, его пристальный взор смущал ее.
— Присаживайтесь, — сказала она, жестом указав на кресла у камина.
Неледрим снял тяжелый плащ с такой непринужденной грацией, что Анна едва уловила само движение. Она ахнула при виде простой одежды, что открылась взгляду: длинная туника выцветшего синего цвета, потертый кожаный пояс и черные брюки, заправленные в поношенные кожаные сапоги.
— Да вы же промерзли до костей!
Старые воспоминания попытались подняться из глубин, но она с силой отбросила их прочь. Она знала, что может сделать с человеком такая погода. Она подвела Неледрима к креслу прямо перед камином, вернула топор на его обычное место и, сняв с собственных плеч одеяло, накинула его на плечи путника. Какое-то давно забытое материнское чувство заставило ее склониться перед ним, поправляя одеяло, чтобы убедиться, что он укрыт как следует.