В густой лиственничной тайге за озерком много желто-серых оз.
Мы ушли к северу дальше всех жилых мест. Мы почти под «боком» у полюса холода — Оймякона. До Оймяконской впадины по прямой не больше трехсот километров. Но температура горных пород там даже на два градуса выше, («теплее»), чем в истоках Аллах-Юня.
Аллах-Юнь рождается почти рядом с Юдомой, здесь, в Восточном Верхоянье, в современных ледниках Сунтар-Хаята, на высотах около трех тысяч метров. Питаются обе реки дождями, снегом, талыми водами громадных ледников и подземными водами.
Через завалы и озы, через труднопроходимый молодняк лиственниц пробираюсь к большому ледниковому озеру. Поверхность озера тихая, зеркальная, с отражением обрывистых скал песчаников, с нешироким галечным пляжем. Пляж темно-бронзовый — значит, и здесь зимой изливаются железистые струи источника.
В глубокой котловинке ледникового озера у самой воды я делаю анализы. Тепло — плюс восемь градусов, температура воды источника — один градус, реки — три десятых.
Вдруг подумала: а если сюда ко мне сверху пожалует медведь? Два часа назад, на пологом склоне, среди обгоревших деревьев, метрах в двухстах, мы видели двух медведей. Ветер был от них. Я приняла большого за человека. Он стоял во весь рост на двух ногах у пня и будто что-то делал. Меньший ходил вокруг и мог сойти за большую собаку. Конюх, оказавшийся тогда почти рядом со мной, показал мне на них и сказал негромко:
— Медведи, видите? Ничего, проскочим. Сейчас не тронут, хотя медведи тут неспокойные. Ягод сейчас много. Главное, чтобы лошадей не напугали — понесут.
Лошади только немного волновались, слегка жались друг к другу. С оленями бывает хуже. Они обычно приходят в крайнее возбуждение даже от свежих следов зверя и чуть не срываются с поводов.
Что-то мне стало страшно. Анализы все же заканчиваю. Потом спешно собираюсь и почти бегу к своим.
У источника горит костер. Володя с Иваном готовят обед. Володя удивляется, что я так скоро. Одну бутылку с водой принесла с собой и расположилась делать анализ у костра.
— Замерзла, — говорю я на его вопрошающий взгляд, — вот и пришла.
По утрам уже кусты, жухлые травы, осока и нижние ветки деревьев в пышном инее. Днем все тает. А едва уходит день, земля начинает источать смертный холод. Странно, непривычно ощущение холода снизу; наступление его усиливается с каждой минутой приближения вечера и кажется неотвратимым. Похоже, что скоро может погибнуть все живое, сгореть в невидимом ледяном пламени. Мощно и неуклонно, с устрашающей силой начинает работать какой-то генератор вечного холода. Он проникает сквозь нас, кажется, пронизывает и вещи…
Мы привыкли, что земля всегда друг и защитник, укрытие от ударов и холода. В ней всегда спасение. Земля, источающая холод, — предательство. Чувство, подобное тому, когда в войну становилось враждебным небо и с него падали бомбы.
Кажется, никуда не уйдешь, нигде не спрячешься. По сторонам вздымаются мощные складки намертво промерзших исполинских хребтов. Под нами скованные холодом недра в триста — четыреста метров. Что-то похожее ощущается, наверное, при землетрясении — тоже предательство Земли.
На обратном пути у озера Аласуордах, когда мы подошли к нему, едва начало темнеть. Мороз приближался к пятнадцати градусам. Я посмотрела на часы. Они стояли. Хотелось, несмотря на начинающиеся сумерки, попытаться сфотографировать озеро. Фотоаппарат не работал. От мороза быть не могло: я держала его за пазухой. «Замерзла» и стрелка барометра-анероида. Неужели все испортилось сразу и я обезоружена? Такое совпадение.
Избушки нигде не видно. На нижних ветках лиственницы поодиночке, как каменные, тяжело и неподвижно сидят громадные черные глухари. Я хлопаю в ладоши. Птица не торопясь поворачивает ко мне голову. Иван целится с расстояния чуть ли не в полтора метра — при желании птицу вообще можно взять руками, он почти упирает в нее дуло своего ружья. Осечка. Не торопясь целится снова. Опять осечка. Ружье не работает. Я трясу ветку, и птица нехотя взлетает.
Что с нашими «инструментами»?
Эманация холода от земли, кажется, достигла здесь предела. Холод сверху и снизу — два начала соединились. Внутри у меня все заледенело, и тело уже не ощущалось. С каждой минутой вместе с холодом в меня проникала какая-то необъяснимая тревога. Это было что-то вроде психической атаки, постепенно усиливающейся. И дело, конечно, не в этих пятнадцати градусах: мне приходилось работать зимой в тайге и ночевать при тридцати — сорока градусах мороза.