Много лет назад я познакомилась в Крыму с поэтом Виктором Боковым. Он был весьма общителен, с удовольствием читал свои стихи, выказывал всеобъемлющий интерес к окружающему и людям. Он был заинтригован всеми диковинами вечной мерзлоты, о которых я ему рассказывала, и неустанно меня расспрашивал о ней. Узнав, что у меня много фотографий, привезенных из путешествий, захотел их посмотреть. Пришел ко мне в Москве. Мы сели за стол, разложили перед собой снимки. На Бокова глянули громадные, черные, дымящиеся паром полыньи незамерзшей воды среди снегов, льдов и инея. Боков восторженно ухватил одну фотографию, на которой была изображена маленькая таежная речка с величественными елями. Среди елей вздымался, едва не покрывая их, грандиозный ледяной бугор.
На крохотной речке — и такой громадный! Поэт в Бокове откликнулся естественно и сразу: он заговорил стихами, и это было хорошо. Говорил он примерно так:
Но поддаться сладкому ритму мне не удалось. Я перебила:
— Постойте, постойте, почему непонятной силой? Почему неясно? Сила известна, ее даже рассчитать можно. Я могу вам рассказать, как этот бугор образовался…
Боков меня не слушал.
— Это удивительно, — бормотал он, полузакрыв глаза. — Непостижимо. Сказочно! Не из чего! Не от чего!
Говорить с ним было бесполезно. Он ничего не слышал. Я прекрасно понимала, что выступаю как грубое, прозаическое, очень земное, вернее, приземленное начало, тушу поэзию, как существо, лишенное эмоций и воображения.
Специалист, берущийся за научно-художественную книгу, должен, очевидно, постараться найти что-то среднее между сухим изложением научных истин и увлекательностью чисто художественной прозы. Многим это удавалось.
В этой книге я пытаюсь по возможности нескучно рассказать о вечной мерзлоте почвы и горных пород, занимающих почти половину территории Советского Союза, показать способы, какими мы добываем факты, на которых строится наша еще очень молодая, интересная и нужная советскому социалистическому строительству наука — мерзлотоведение (геокриология). Она возникла на грани геологии, географии и геофизики и, развиваясь на их основе, уже сделала гигантские шаги вперед.
Фоном, или канвой, повествования является мое путешествие, совершенное много лет назад по западной части хребта Джугджур на границе Восточной Якутии и Дальнего Востока.
Основоположник мерзлотоведения М. И. Сумгин назвал когда-то вечную мерзлоту русским сфинксом и разгадке, его загадок посвятил свою жизнь.
Может быть, этот феномен привлечет внимание читателей, особенно молодежи, и кое-кому захочется заняться его изучением. Молодежь ведь всегда влекут дальние странствия и неизвестное, и она не боится трудностей.
ЛЕДЯНОЙ СФИНКС
ВСТРЕЧА С БУДУЩИМ ПОПУТЧИКОМ
Мы стояли на краю якутского аэродрома, и красное солнце, наколотое на строгие черные ели к западу от бурой стартовой дорожки, дышало на нас еще дневным жаром. Наше знакомство можно было считать уже почти давним, ведь мы двенадцать часов вместе ожидали самолетов. И хотя летели в одном направлении, но в разные места. У него была сложная специальность — экономист и юрист (как-то не приходилось мне встречать такого сочетания) — и командировка какая-то необычная. Фамилия его Шугов.
— Так чем все-таки интересна эта ваша вечная мерзлота? — спросил он. — Мне представляется, что все в ней довольно однообразно и нечего, собственно, обследовать. Ну что? Где какая толщина этой вечной мерзлоты? Так это не вы скажете, а буровая скважина. Что можно узнать, ползая по земле? Холодный край, хилая растительность, б-р-р. Зимой все речки промерзают до дна, воды нет, болота, мари, то есть кочки вот с такими метелками, — он показал, разводя руки примерно на метр. — Что еще? Надо быть большим любителем всей этой, так сказать, «экзотики», чтобы посвятить ей жизнь и всю жизнь мерзнуть и подкреплять свой энтузиазм сознанием добровольной обреченности. Разве нет? И чем привлекла вас мерзлота?
Я улыбнулась:
— Скажите, неужели вы, живя в стране мерзлоты, никогда не видели никаких ее чудес? Не в городе, конечно; но выезжали же вы куда-то из Якутска?