Расставив ноги, стоят коренастый пожилой мужичок (оказалось, бывший летчик на пенсии) и похожий на цыгана парнишка. Парнишка упирается одной ногой в тачку, чуть вытянул губы. Он то вступает в разговор, то, когда его опережают, облизывает губы и трясет кудрями, как в танце. Еще один — с профилем Паганини, с черными лоснящимися волосами, в рыжих прожженных штанах и какой-то пестрой безрукавке — сидит на тачке, обхватив руками колени. Кто стоит, опершись о плечо соседа, многие опустились на скрещенные лопаты — это здесь любят: земля холодная, камни тоже, а мох к тому же еще и мокрый.
Наш интерес взаимный. Мне важно знать, что они видели и что думают. Эти люди читают книгу Земли своими глазами, в подлиннике. У старателей хорошая память, верный глаз и удивительная приверженность к фактам. То, что в архивах спорно и мертво, здесь живо.
Вдруг я слышу:
— А помните, ребята, как на Сизом вода прорвалась из-под мерзлоты? Хлестала, жуть, как из брандсбойта, двести ведер вычерпали…
— А как из плотика со дна шахты била, расскажи, Митяй! Мы-то думали, чем глубже, тем мерзлота сильней, а тут под ней — вода!
Я записываю: обнаружились межмерзлотные воды, и еще какие — в таликах трещин коренных пород, ниже мерзлой рыхлой толщи гальки и песка! Трудно себе представить, что вода добралась до этих трещин. Ну, а уж коли добралась, течет она там свободнее и быстрее и вроде под прикрытием мерзлоты сверху. Понятно, что когда старатели «копнут» такую сильно трещиноватую породу, из нее под напором начинает бить вода.
— А помнишь на Верном тебя на веревке еле вытащили? Ого, смеялись-то! А до того ни капли не было…
И я опять записываю — и где хлынуло, и как хлынуло, при какой обстановке и сколько времени качали помпой или отливали вручную… Подсчеты эти помогут мне судить о том количестве воды, на какое зимой могут рассчитывать люди.
Потом вперед вылезает этот маленький, с острыми умными глазами парнишка, почти мальчишка, которого я приметила много дней назад. Для важности и солидности он вытаскивает пачку папирос, не торопясь, чтобы я видела, тянет из нее одну и говорит белокурому великану:
— Степан, чего не говоришь о сушенцах, как мы намучились? — И мне: — Шурфы мы били, сняли мерзлый торф и гальку, пошла разборная скала, и ни воды в ней, ни мерзлоты, сушенцы, одним словом. Бери руками и вынимай по камню. Вынимали, вынимали — раз! Едва успели выскочить — вода!
О сушенцах можно рассказывать много — и об алданских, и о забайкальских, да и о здешних тоже. Капризные, коварные места. Могут быть они и в гальке, и в песках (тогда рассыпаются, как талые, и это уже «сухая мерзлота») — ни воды, ни льда. Неожиданная вода в сушенцах по тем же причинам, что и в трещиноватой породе: через оттаявшие стенки она врывается потоком.
Интересно, что сушенцы могут быть мощностью во много метров и переслаиваться не только мерзлыми породами, но и водоносными слоями, лежащими на мерзлых пропластках.
Великан улыбается доброжелательно:
— Что поделаешь — природа! Злимся на нее, на вашу мерзлоту, а понимаем, что она природа.
Представляю, как много недоумений появляется здесь у людей с этой водой и с этой вероломной мерзлотой.
ЧУДЕСА
Однажды утром, когда даже очередная старательская смена еще спит или только просыпается, сквозь сон я слышу снаружи протяжные крики. Что-то неясное, гнусавое, слова непонятные, и интонация необычная.
Пытаюсь уяснить, что это такое, соединить воедино тягучие звуки, окончательно сбрасываю сон и поднимаю голову.
— Ну́-у-га, ну́-г-а…
Ну́га? Что такое ну́га? Южное тягучее лакомство? Не может быть. И кому чуть свет нужна нуга?
— Ну́-у-у-га…
Голос то слабее, то сильнее: видимо, крутые тропки вокруг гостиницы с ямами и буграми, оставшимися от канав и отвалов, с осокой и полузасохшими болотцами то снижают силу голоса кричащего, то повышают ее.
— Ну́-у-га… Лу́-у-у-уга-а…
Теперь уже лу́га. Что такое лу́га? Почему он кричит? Продает что-то? Володя высунул из спального мешка голову и тоже слушает. Лицо его по-ребячьи припухло и немного удивлено.
Я быстро одеваюсь, всовываю ноги в сапоги и выскакиваю на улицу. Навстречу — неяркий свет задымленного пожарами белого раннего солнца. По-прежнему желтое небо, роса на сухих травах и свежий ветерок с гор, почти не видных в туманно-молочной дымке. И у самой земли, в остатках тумана, вижу ноги, как в белых рыхлых волнах, серые штаны, завязанные у щиколоток. А вверху, как в недопроявленном снимке — кусками, большая шляпа, и руки, раскинутые широким крестом, и под ними что-то колышется — яркое, праздничное.