А что черная вода там есть, это, думали мы, точно. Как-то провели мы наблюдение, когда почти у прииска на соседнем ключе случился пожар. В ту весну вода в реке появилась только в конце мая и в конце июня исчезла совсем. До конца июля дождей не было, и русла рек высохли. На следующий день после пожара в совершенно сухом русле появилась вода, вот эта самая — черная. Утром замеряли — семьдесят литров в секунду, вечером — сто, через четыре дня — двести семьдесят. Так держалось несколько дней. Кончился пожар, и ручей пересох. А остальные русла, как были, так и остались сухие. Чувствуете?
Так вот, мы вышли на Турчанку, взял я человек десять. Километров тридцать нас всех подвезли на лодках. Потом шли, трудно, через перевал, по черной дымящейся земле, среди черной пустыни. Пустыня щетинилась черными зубьями-пнями, шли мимо обугленных стволов. Ужасная картина. Пришли. Увидели шурфы. Все они залиты водой, ручей хлестал во всю.
Дня через два пошли с конюхом (остальные люди заняты были) вверх по ручью набрели на шурф. Воды в шурфе немного — к этому времени она везде спала, — и вдруг из воды рука человеческая. Ну, сами понимаете, испугались. Смятение страшное, трагедия, значит, произошла. Побежали назад, принесли ведра, отчерпали воду, вытащили человека. По вещам опознали: оказался один из тех двоих, что у меня отпрашивались. А второго не нашли. Все шурфы отлили, все опорожнили, исчез, пропал. Тайна, которую спрятала тайга. Может, сгорел? Никогда не узнаем. А с этим — несчастный случай? Может, один пошел работать, может, между ними что произошло, неизвестно.
Почему «черная» вода? Никто не ответил мне, почему так назвали эту воду. Может быть, потому, что вода эта темная и стекает с земли с гарью, несет муть и нет в ней того света и кристальной чистоты, что в радостной воде ледниковых ручьев и рек?
«ПЬЯНЫЙ» ЛЕС
Мы вьючим лошадей у нашей «гостиницы». Нас пришли проводить несколько человек взрослых, ребятишки и почти все собаки поселка. Погрузка идет долго. Почему-то рвутся постромки, не подходят для вьючных ящиков седла, оказываются рваными потники; за всем этим конюх куда-то ходит. Выезжаем около десяти часов утра.
Лошадки низкие, и это хорошо: на них легко, почти на ходу, вскакивать и снова соскакивать с седла. Помню свою тоску — московский манеж, где лошади громадные — стремя мне выше груди и морда где-то высоко над головой, а выражение ее гордое и пренебрежительное.
Эти лошадки удобные, только безмерно усталые. Отдыхать им некогда, работают они на износ — все со стертыми спинами. Они почти единственный транспорт здесь летом между приисками, на них же разъезжают работники по служебным делам. Лошадей не хватает. Мне отдали своих верховых лошадей главный геолог и его помощник.
Идем вдоль Юдомы по тем местам, где плыли в лодке за конями. Но с берега все выглядит иначе, чем с воды.
Пейзаж неожиданно изменился. Хотя вокруг все те же гористые берега, поблизости уже нет пышных зарослей тополя и ивы. Тонкоствольный, худосочный лесок, какой-то крайне истощенный, почти бесхвойный, местами сухой, в два-три метра высоты, весь просвечивающийся жалкой, болезненной наготой. Лес палок, хотя местами эти палки еще покрыты бородатыми лишайниками и стоят так тесно друг к другу, что сквозь них не пройти и приходится объезжать.
Впервые встретился ландшафт, похожий на марь. Марь — это обычно узкие и высокие (часто до пояса) кочки, покрытые веерами жесткой осоки и пушицы, как маленькими пальмами. Марь — необходимый штрих «портрета» вечной мерзлоты, будь то забайкальское мелколесье или среднесибирские болота. А здесь на широких и высоких кочках, как на пьедесталах, растут тоненькие и хилые лиственницы. Под стволами в «пьедесталах» свежие разрывы корней. Обследую. Видимо, корни собирают влагу и под ними происходит сильное избирательное пучение. Неокрепшие корешки рвутся при пучении, но это не мешает дереву расти. Записываю: особая марь — лесная.