Такого блеска, какой увидела я в отвалах подземного льда среди дня, нельзя себе и представить. Можно подумать, что внутри ледяных кусков лежат громадные, цветные бриллианты. По одному, по три, по десять.
Или, может быть, это, как в сказке, по чьему-то приказу, по чьей-то благой милости лед превратился в алмазы? А что, может быть, и в самом деле какой-то неизвестный мне человек, несомненно волшебник, когда-то давно сказал (а я забыла!):
— И встретится тебе неизвестно где, в неизвестном царстве-государстве, неизвестно когда — чудо. И превратится обычное вещество на твоих глазах в несусветную красоту или в несметные богатства. И если это будет красота — будет она неизбывна, а если богатство — неисчерпаемо. И сможешь ты сделать с ним все, что захочешь, все истратить. А если попадется красота — останется она с тобой на всю жизнь, только уж денег не даст, не обессудь, так уж вот.
И вот это чудо свершилось. И я не знаю, чего мне желать — богатства, от которого, говорят, все в руках, или красоты, которая останется со мной на всю жизнь?
Но нельзя мне долго оставаться в своей сказке: солнце хотя еще светит и греет, но скоро придут сумерки.
У Володи смущенный вид, как у человека, которому дали подержать несколько миллионов.
— Вот, — говорит он, глядя на лед, — смотрите.
— Сейчас будем разгадывать, почему он так горит, отдельными кристаллами.
— А может, он всегда так?
Беру в руки кусок льда, в котором внутри, в сердцевине, наиболее ярко сверкает зелено-красный «бриллиант», и раскалываю его. Ничего нет. Свет погас. Струйками стекает вода, лед тусклого белого цвета. Может, очень мал источник огня? Беру другой кусок, излучающий густой желтый свет, и терпеливо держу его на ладони, пока не растает. Он горит до последней секунды, потом сразу тухнет, и все пропадает. Опять ничего нет. Совсем ничего.
Не преломление ли это лучей в кристаллах раскрошенного льда? Отхожу в сторону, меняю ракурс. Нет. Что-то горит сосредоточенно и неизменно, какие-то точно фокусированные яркие точки. Достаю лупу, выискиваю куски льда с наиболее крупными, самыми сияющими «бриллиантами» и внимательно рассматриваю. Ничего не видно, только сияние, только яркий свет. Осторожно обкалываю кусочек льда, вот он становится меньше, и я слежу, чтобы не потухало это мерцание, и не отнимаю лупу, смотрю до боли в глазах. Вот подтаивание приближается к огню ближе и ближе, вот померкли слабые отсветы окружающего льда, еще секунда — и гаснет мой «бриллиант». Опять ничего.
Но когда на ладони остается маленькая мутная лужица воды, я вижу крохотный кусочек дерева, щепы. Простой щепочки, принесенной водой. Да, нужно волшебство, чтобы превратить ее в «бриллиант». Поворачиваю кусочек пинцетом и тщательно рассматриваю. Маленькая белая, а теперь мокрая желтеющая щепка. Такое изумительное зрелище создалось от преломления лучей света в кристаллах льда около простой маленькой щепки!
ВСТРЕЧА ЧЕРЕЗ СОТНИ ЛЕТ
Горит дневной костер. Оранжевое пламя порхает прозрачной косынкой и истлевает в светлом воздухе. Дневной костер — всегда сам по себе, ночной — светит нам.
Мы закончили измерения в шурфе со льдом, отобрали пробы на анализы, наспех закусили и выпили чаю. Но шурф продолжает приковывать мое внимание. В стенках шурфа мерзлый темно-желтый суглинок, почти коричневый, с небольшими включениями торфа. Если этот торф отколоть, кажется, держишь в руках кусок полевошпатового гранита, в котором почти нет кварца и слюды.
Любопытен и лед, хотя нового он в себе уже ничего не таит: множество длинных, до полусантиметра, пузырьков воздуха, круглых, блестящих, как ртуть, цепочками тянется вверх. С ними обрывки мха, торфа, взвешенные частички ила — ветвистые, лохматые, переплетающиеся, все то, что обычно находится во взвешенном состоянии в воде болота или тихого, застойного участка реки или озера. Скорее всего старицы.
Вдруг замечаю в выброшенном Володей искрошенном льду что-то черное. Какой-то комочек. Он вморожен в лед, но отличается по цвету от всех включений. Осторожно обкалываю его, жду, пока растает лед, и вижу на своей ладони небольшого черного жука, вроде плавунца. Жесткокрылый, чуть отливающий синевой. Сколько он пролежал здесь — тысячу лет, пятьсот или сто? Так или иначе, стародавний житель. Хорошо бы его сохранить, чтобы не поломались крылья и ноги, до возвращения в Якутск. Помещаю его в алюминиевую бюксу, но потом переношу в небольшую стеклянную банку с крышкой, только что вымытую из-под масла. Туда же мы опустили кусочки льда, чтобы жук не иссушился.