— Вся беда еще в чем, — говорит Артемыч, — мостов через большие реки нету, через Лену, Амгу, ширища вон какая, потому машины и идут только зимой, по льду, растаскивают тот груз, какой летом баржи да пароходы навезли по воде. Самолетам не угнаться. Аэродром у нас здесь на воде либо на льду. Вот так. Когда время придет, железку к нам протянут.
Всех интересует, почему «кипят» наледи. И я объясняю. Чаще «кипят» они на тех реках, что были относительно многоводны, у которых мощный слой рыхлых отложений, неровное дно, и подземный поток как бы выливается наружу, когда мороз перехватывает пороги.
Печка уже не гудит, как вулкан, и постепенно темнеет. В избушке страшно накурено.
— Ты сама-то домой как пойдешь? — спрашивает Артемыч.
— Хочу по Белой от Аллах-Юня, к Охотскому перевозу, а успею или нет, не знаю.
— Да, время не раннее, а если опоздаешь на Охотский, придется ждать самолета. Так-то. Ну, спи.
Мне надавали много «адресов», где лежат никогда не тающие наледи, но, кроме одного, все оказались вне нашего маршрута.
Перед сном, в этой духоте и жаре, Артемыч заворачивается во что-то похожее на тулуп.
— Сходи на Ржавый, слышишь, — говорит он из-под тулупа, — там наледь тоже никогда не растаивает. Мне по грудь будет, я забыл тебе сказать. Лед полосатый, грязный, видно, много годов лежит.
Ржавый у меня в плане.
Я зажигаю свечку и смотрю на жука, такого обыкновенного с виду, но пришедшего ко мне необычным путем. Жук продолжает свое бессмысленное метание в банке. Скоро он ослабнет от этих движений и погибнет. Осторожно бросаю в банку крошки хлеба. Ругаю себя за неграмотность — не знаю, чем надо кормить таких пришельцев.
Перед тем как лечь, Володя положил в банку немного травы. Все это темнеет на дне в неприкосновенности, а жук, игнорируя угощение, уже как-то вяло скользит мохнатыми лапками по стенкам.
ДАНТОВ ЛЕС
Как-то сразу после солнца, ветра, простора и тепла привольно раскинувшейся долины начался мрачный лес и глухие лесные болота. В узком ущелье мало солнца, вокруг влажный полумрак. На открытых местах болотные кочки. На кочках, поодаль друг от друга, тоненькие лиственницы. Кочки заходят далеко в лес, стоят во мху, и, хотя сверху воды на них не видно, пышные их подушки насыщены водой до предела — вокруг лошадиных копыт мгновенно образуются и тут же пропадают темные озерца.
Между кочками растет багульник и голубика. Эти лесные болота никогда не просыхают. Близко залегают мерзлота и коренные породы, а под мхом лежит серый иловатый суглинок со льдом или глина.
Тропа пропала. Связанные цепочкой вьючные лошади застревают между деревьями. Приходится останавливаться, распутывать веревки, а иногда и развьючивать.
Долина все сужается, сквозь стволы заметно, как сближаются ее склоны. Поднимаемся вверх, лес темнеет. Стало жутковато. Громко хлюпает вода. В полутьме на возвышенных местах пучками розовеет кипрей. Странно видеть его здесь. Даже он, старый знакомый, этот кипрей, почти постоянный наш спутник, кажется здесь чужим.
Деревья стоят, как мрачные сторожа, на высоких, до полуметра и выше, опорах-пьедесталах и опутывают эти опоры, как щупальцами, своими же обнаженными распластанными корнями. Корни спускаются по стволам вниз и уже совсем тонкими кончиками уходят в землю.
Болот уже нет, только небольшой ручей спускается нам навстречу.
Выходим из леса на южный, еще освещенный солнцем склон. Оказывается, что от болот мы не ушли, только здесь на болоте вместо мха растет трава. В распадках сочатся источники.
А потом пошли гари и ветровал. Пожары спалили деревья, траву, кусты, мох — черные деревья, черные пни, черные сучья кедрового стланика, будто застывшие в мучительных судорогах руки. Ни одной свежей, зеленой былинки, ни одного цветка. Царство прошлого, безнадежного и тягостного, как преддверие Дантова ада. Сквозь черный частокол погибшего леса видно густо заштрихованное им небо.
Заметно, что пожары прошли недавно. Обычно через два-три года после пожара появляется кипрей — веселый иван-чай с нежными розовыми метелками. Потом вейник, через пять-шесть лет — мох. Считается, что ягель — олений корм — вырастает только через десять лет. Если сгорает вся трава с корнями и верхним слоем почвы, на пожарищах ничего не растет по семь-восемь лет.