Наш приезд в этот поселок омрачился печальным событием. Открыв суму, где была банка с жуком, обнаружили, что жук мертв. Он лежал на спинке на дне банки, поджав мохнатые лапки, и не двигался. Я взяла его в руки. Не уберегла, не сумела, не смогла. Не знала как.
Отчего он умер? От голода? От слабости? От новых условий? Или это закономерная и естественная реакция организма после многолетнего сна? Когда-нибудь люди будут легко справляться с такими задачами и они будут казаться им простыми.
Мучает меня одно: может быть, он не мог держаться на воде, и надо было положить ему в банку щепочку, ветку, что-нибудь, по чему он мог бы вскарабкаться наверх, вылезти?
Что теперь рассуждать.
Живое существо из прошлого. И люди и звери, его современники, умерли, а именно ему удалось сохраниться и ожить. Наверное, если вскопать и разрыть всю поверхность той террасы, где мы его нашли, то обнаружится не один его сородич, и, может быть, рабочие, пробивавшие шурфлинию, не раз видели его замерзших собратьев и выбрасывали их вместе с грунтом. Возможно, были и более крупные экземпляры, и какие-то другие виды.
Переживая неудачу, я понимала все же, что дело, видимо, не только в моих оплошностях. Оживание оказалось непосильным грузом для маленького пришельца…
Рядом с поселком Юр возвышается громадная гора белоснежного кварца. Поселок стоит в окружении гор. Солнце приходит сюда не сразу, а тогда, когда за горами уже давно день. Но, придя, солнце не торопится уйти — на западе горы положе. И все же, когда на западе еще яркий день, в Юре наступают сумерки.
Недалеко от поселка расположены очень своеобразные, невысокие возвышенности, большей частью округлые, вроде куполов-караваев, иногда даже почти заостренные сверху, с пологими, мягкими очертаниями.
Домики поселка чем-то похожи и на русскую избу, и на таежную избушку. От русской избы в них лавки вокруг стен и русская печь. От таежной избушки — отсутствие сеней, клетей, чуланов, часто даже обычных двускатных крыш, просто на срубе лежит накат из бревен, а сверху он засыпан землей и торфом, и растет на нем трава и розовый кипрей.
Срубы стоят на клетках из коротеньких обрубков бревен — давний, естественно узаконенный тип небольших и временных построек на вечной мерзлоте. При оттаивании летом грунта под домом клетки до некоторой степени компенсируют неравномерность оседания. Так строят сейчас только в тайге, где много дерева и постройки в основном временные.
Когда-то, когда на мерзлоте только начинали строить, разрушения домов и других сооружений были очень велики. Фундаменты проседали, двери перекашивались. Особенно страдали каменные дома: через несколько лет они сильно оседали, стены покрывались трещинами и разваливались.
Сейчас на мерзлоте строят двумя основными способами: с сохранением вечной мерзлоты в основании под зданиями (как в Норильске) и с ее предварительным уничтожением, то есть с искусственным протаиванием. Уничтожают ее там, где она слабая, с высокими температурами, где-нибудь в ее южной зоне. В суровых условиях Севера почти всегда мерзлоту сохраняют.
Бродить по кварцевой горе — ощущение необычное. Гора похожа на снежную, прикрытую грязноватыми ошметьями, — это осыпи глинистых сланцев и того же кварца, темные сверху от ветра и лишайников. Начинается кварц почти с поверхности, вместе со сланцами, расслоенными до тончайших плиточек и насыщенными льдом. Сверху все это поросло шиповником с темно-зелеными резными листьями, еще белобокой брусникой, розовыми метелками неизменного кипрея и стелющимся по земле кедровым стлаником. Кое-где стоят обгорелые лиственницы.
Между осыпями на склоне горы видны пустоты, они темнеют, как входы или лазы в пещеры, иногда в них поблескивают стекловидный лед и куски кварца. Длинная кварцевая штольня внутри горы идет сначала прямо, потом зигзагами. Постепенно понимаешь, что углубляешься в ее мерзлое чрево. Температура воздуха — минус два градуса. С потолка через щели и трещины сочится вода, капает и стекает струями.
Как-то днем Шугов пришел к нам на кварцевую гору, и я сказала ему:
— Володя очень занят шурфами, и я без лаборанта. Вы пышете здоровьем. Это как раз то, что нужно. Я не могу видеть, что это пропадает даром. Будьте моим лаборантом, когда свободны, конечно. Статью свою напишете в Якутске. Я хочу материализовать ваши восторги, посвященные мерзлоте.
Он комично вздохнул:
— Все мужчины так ошибаются. Все они хотят в полет, а их на землю.
— На землю, это что. Под землю. И далеко.
— Что это значит? Ага, в шахты? Я рад. Что я должен делать? Рыть шурфы?